Часть 1

1      — Может, мне в следующий раз чай сразу в сахарнице вам заваривать? — шутит Салливан, подавая ему не внушающую доверия липкую кружку.       Или не шутит. Гастер никогда не понимает, когда с ним шутят. Ему говорят, что у него нет чувства юмора, и учёный обычно не спорит, безразличный до чужой правоты.       — Хорошая идея, — соглашается Гастер, потому что в его представлении это именно так, прежде чем сделать глоток.       Салливан на секунду задерживает на нём подозрительный взгляд, словно не верит своим глазам, а после показательно морщится; его ломаные жёсткие усы нелепо торчат.       — Фу, меня щас стошнит. Сколько там ложек вообще? Восемь? Вам реально не сладко?       — Почему? Сладко. Я люблю сладкое.       И крепкий чёрный чай учёный любит не меньше. В НИИ Гастер не единственный, кто пьёт исключительно его с таким удовольствием, но единственный, кто делает это куда чаще других; должно быть, сказывается многолетнее влияние королевской семьи. Если так, то эта черта — то немногое, что выдаёт их застарелую связь, но его воистину скверное прошлое не будоражит монстров так сильно, как его скверный по их словам вкус.       А кофе он не выносит. У кофе отвратительный горклый запах — слишком резкий для тонкого нюха учёного, и от него ужасно болит голова. У Гастера всё время болит голова.       В худшие дни он лежит на холодном и мокром от пота полу, истово моля себя втиснуть пальцы в глубоко залегающую над правым глазом трещину, разворотить её пуще, если надо то, и выскаблить застрявшую где-то там внутри боль. В такие моменты Гастер знает и чувствует — она целёхонькая, обтекаемая, как сфера, и она полная. Полная и тяжёлая, как литой металлический шар, а ещё предательски гладкая, чтобы ему удалось её обхватить. В такие дни ему вовсе не поднять трясущихся от бессилия рук, потому что они ещё тяжелее, чем этот шар. Он сам — бесконечно плотный — тяжелее всего на свете.       — Жесть! Ну не настолько же! — восклицает кот.       — Разве у любви к чему-то существует верхний порог? — серьёзно интересуется учёный. Ему малопонятны категории, которыми мыслят другие монстры.       — Не знаю, но он явно должен быть! Потому что иначе начинаются вот эти вот все… — Салливан нервно взмахивает руками. — Извращения!       Точно, они называют его извращенцем. В шутку, само собой, в глаза — никогда. 2      — …а вы ещё эти тупые слухи распространяете, как будто мало нам тут проблем. Из-за вас, между прочим, никто и не хочет тут работать!       — Ну конечно это всё из-за нас. Никак не из-за нашего полудурочного начальника.       Уставший от постоянных жалоб на своего нерадивого пасынка Азгор настоятельно просит его не вступать ни с кем в диалог без крайней необходимости. Достойный совет монстра, от которого когда-то ушла жена. И всё-таки Гастер прислушивается к нему, но не из уважения к большему опыту короля, вырастившего его, а потому что жены у него нет, и детей, которым суждено умереть в один день, у него не будет тоже. Однажды Гастер заявляет это безжалостно и бессовестно — напрямую, в нежелании мириться с чуждой ему заботой того, кого так и не сумел назвать отцом. Но Азгор всё равно жалеет его, и от этой жалости учёному мерзко и гадко много больше, чем от факта, что он так и не обзавёлся настоящей семьёй.       Его приёмная родня была бы рада, если бы он нашёл себе спутника жизни и наконец-то перестал отравлять эту жизнь другим.       Монстры в НИИ справедливо находят королевского учёного жутким, и справедливее того — одиноким. Их мнение о нём не меняется, как и украдкой обращённые на него неловкие взгляды. В своих думах, простирающихся также глубоко, что Изнанка, которую он так отчаянно мыслит, Гастер бродит по прямым коридорам института, как мрачная безликая тень, как предзнаменование всего самого дурного, что есть на свете. Притча во языцех этот королевский учёный — никогда не смеющийся и живьём поедающий на обед тех, кто рискует посмеяться над ним.       Гастер обедает в столовой института по вторникам. По вторникам подают его любимый хлебный пудинг. По вторникам монстров в столовой меньше обычного, и Гастер почти видит в этом закономерность. Почти, ведь он на самом деле ни на кого не смотрит, и вовсе не потому, что его зрение хуже некуда. Ему неинтересно, о чём так эмоционально болтают монстры, занявшие один из центральных столов, потому что он и так это знает. Им хватает ума приличия ради понизить голоса на пару тонов, когда Гастер проходит мимо в намерении занять дальний угол у правой стены.       О том, как он — мрачный калека, — в одиночестве чахнущий над утренней газетой, выглядит со стороны, Гастер не думал, пока Санс ему не сказал. Санс, как и все остальные, много болтает о нём — жутко жутком королевском учёном, но куда больше он болтает непосредственно с ним. Делает ли это уже Санса таким же жутким в глазах остальных, Гастер не знает и не спрашивает.       — Если бы я тебя не знал, я бы сейчас был с ними, — глубокомысленно заявляет Санс. — И, наверное, тоже тебе сочувствовал.       — Я настолько плохо выгляжу? — вполне серьёзно интересуется учёный.       Санс чешет затылок.       — Вовсе нет. Порой ты просто такой… гнетущий, что ли?       — И что это значит?       — Ничего. Забей. — Санс сдаётся и переводит тему. — Ты сам нормальную еду ешь хоть иногда? Или только меня ею кормишь?       Прежде не обедавший, Санс говорит, ему не хватает жалования, чтобы ежедневно бывать в столовой со всеми, и это неудивительно, потому что на сигареты ему хватает всегда. Он жуёт сэндвич, купленный королевским учёным специально ему. Совершенно невкусный сэндвич на взгляд Гастера, как и всё, что подают в НИИ в принципе, но Санс выглядит таким счастливым, и учёный рад этому.       — Чем пудинг не нормальная еда?       — Тем, что ты ешь подобное каждый день.       — Я ем пудинг по вторникам, — настаивает Гастер.       Санс вздыхает как-то обречённо, но не пытается спорить.       — Хочешь кусочек?       — Не. Не люблю сладкое, док. 3      Скверная репутация среди монстров у Гастера была и до войны, а её окончание зарубило на корню его и без того никудышные социальные навыки. Раньше монстрам требовалось как минимум поговорить с ним, чтобы понять, отчего учёный настолько обделён народной любовью, теперь Гастер избегал разговоров сам. К поганому характеру добавилась такая же поганая рожа, отпугивающая любого рискнувшего взглянуть на него, а по первости желающих сделать это было особенно много: от зевак, норовящих поглазеть, как война запечатлевает себя на телах и в умах, до сердобольных знакомых, сочувствующих его незавидной судьбе.       Гастер помнит, как Азгор смотрел на него, когда они встретились снова. Король, военачальник, приёмный отец — он мог гордиться им за то, что тот выжил, за то, что не дал умереть другим, но вместо этого он печалился и жалел и его — Гастера, и себя. И за это учёный его ненавидел. Хотел ненавидеть, когда осознал, что он будет не героем в глазах живущих, а в первую очередь одним из тысячи изувеченных, но ненависть оказалась чувством более сложным и изнуряющим, чем то всепоглощающее попеременно злое отчаяние, что топило его под стать тому, как у него на глазах — теперь уж глазу — топило землю кровью и пеплом.       Странный ребёнок, с возрастом не лишившийся своих странностей, но преумноживший их, что может быть хуже? Эксцентричный взрослый, получивший в свои руки полную власть над тем, в чём считал себя лучше других. Этого вкупе с его выразительной неприглядностью хватает, чтобы окружающие начали шарахаться от него, как от чумы. Причудливость, какой бы та ни была, всегда граничит с ненормальностью. С ненормального сталось бы в конце концов вытворить что-то дикое. И он вытворяет, покуда понятие «дикости» столь размытое, что для каждого личное. В одном Гастер уверен: байка не о монстре-основателе НИИ, но о бродящем по институту чудовище закрепится за ним посмертно. Уже поздно что-то менять.       — Я думаю, всё дело в твоём лице, — сообщает ему король то, что Гастер ежедневно видит в зеркале с того злополучного дня. Смотреть ему вовсе не хочется и не надобно, но вокруг него насмешливо много зеркал, чтобы получалось их избегать.       Неумолимо дряхлеющий стул, на котором учёный сидит, несколько скошен и у него опасно подломана нога — ещё не успели заменить новым, если вообще собирались. Перебитое дерево скрипит так жалобно, что будь у Гастера хоть какие-то чувства к хозяину замка, он бы сказал, что ему очень совестно за эту секундную вспышку дикости. Но он говорит:       — Вы как всегда наблюдательны, Ваше Величество.       — Я не это имел в виду, ты же знаешь. — Азгор сцепляет массивные руки и сутулится, становясь ещё древнее и ещё печальнее, чем может быть кто-то, оставленный сотню за сотней лет наблюдать, как увядает мир и его народ. — Ты мрачнее тучи. Улыбайся хоть иногда, и, может быть, твои сотрудники перестанут считать тебя таким жутким. А, может быть, и тебе самому, наконец, станет лучше. Прости уж меня за прямоту, но в самом деле у тебя такой вид, будто вся твоя радость осталась где-то там на Поверхности.       — Так и есть.       — Ну, это уже неправда, — мягко журит его Азгор. — Как тебе пирог? Вкусно, скажи?       Говорить о пирогах проще, чем о себе, даром что король в выпечке смыслит столь же мало, что в душах.       — Очень.       Песочный пирог сладкий, и начинка хорошо тянется. Она клейкая, густо липнет к краю серебряной ложки и крепким зубам, оставляя во рту сильный карамельный привкус. Ему не с чем сравнить эти вкус и текстуру, но Гастеру кажется, что ничего вкуснее в жизни он точно не пробовал. Десерты всегда были усладой, если не богатых, то хотя бы живущих в достатке. Достаток, предоставляемый ему королевской семьёй, он отторгал. Ему не нужно было иных благ, кроме вековых книг, что пылились в королевской библиотеке. Но на его столе — несуразно высоком для ребёнка — нередко подле записей обнаруживалась кружка чая и нивелирующая его терпкую горечь какая-то сладость. Привыкший избегать всех и вся Гастер успел забыть, как приятна она на вкус.       — Ты выглядишь счастливее, когда приходишь к нам, даже просто пообедать, — ностальгически замечает Азгор. — Было бы здорово, если бы ты был также счастлив работать с другими, как они с тобой.       Гастер убеждён, что для счастья в жизни ему нужно всё-таки чуть больше, чем просто сахар, но его наличие в ней по-прежнему обязательно. Без него она станет совсем уж паршивой.       — Жаль, что монстры не карамельные пироги, не фрукты в сахаре, не имбирные пряники и ещё очень много «не».       — Если рассуждать об этом с такой стороны, я бы посоветовал тебе стать кондитером. Но, пожалуй, не буду. Не хочу, чтобы ты сломал мне последние стулья.       Король почему-то или чему-то смеётся, и смех у него глубокий и глухой. Гастер глядит на Азгора достаточно долго без единой эмоции, чтобы тот прекратил.       — Ториель беспокоится о тебе, — сообщает король после паузы.       Глупо с её стороны делать это: из трёх детей у неё остался только Гастер. Буквально худший из всех, кто у Дримурров был.       — Она всегда беспокоится. Если я доставляю вам такие проблемы, я могу уйти, — чеканит Гастер. Большей благодарности монстрам, вырастившим его, чем уход от них, он не знает. — Вы не должны возиться со мной дольше, чем это необходимо. А необходимым это никогда не было. — Немного подумав, он всё-таки добавляет: — Но извиняться за стулья я не стану.       — Просто не бросайся ими в других, и тебе не придётся. 4      Санс кривится и рефлекторно сплёвывает на пол, но плевать уже нечем.       — Тебе необязательно глотать, если тебе неприятно, — замечает Гастер, смотря на то, как скелет отчаянно трёт рот рукавом рабочего комбинезона.       — Я не могу, я же говорил! Это так не работает. Я ж не глотаю по-настоящему.       Странная физиология. Как и всё в нежити странное. Гастер не уверен, что странность — синоним сексуальности, но Санс сексуально привлекает его, и к счастью, это взаимно.       — Прости, ты не подумай чего, — сразу бормочет скелет, пряча взгляд. — Мне всё нравится. Но этот вкус… я никогда не привыкну.       Если бы его попросили, Гастер не смог бы назвать вещь более ненормальную, чем их союз. И, должно быть, они оба извращенцы, раз никому из них от этого не мерзко, хотя Санс и стесняется всего подряд. Удивительно, как в этом монстре уживаются великая скромность и способность сделать минет в середине рабочего дня. Санс не видит в этом противоречия, по праве говоря, он не видит его много в чём ещё. Это удивляет Гастера так сильно, что он впервые за годы решается заговорить с кем-то другим вопреки наставлению короля. Хотя нередко Санс болтает всякую чепуху, и учёного это тоже устраивает.       Санс бегло осматривает себя: не попало ли на одежду, когда ему стоило проверить лицо.       — У тебя есть, чем запить? — безысходно уточняет скелет, изучая кабинет Гастера. В хламном покое пыльного помещения, в котором Сансу запрещено что-либо убирать, кажется, есть всё на свете, но притом ничего из этого множества невозможно найти.       — Настолько противно?       Уж точно не противнее того, что по мнению окружающих пьёт королевский учёный.       — Ну, сам попробуй.       — Пробовал.       Если бы нежить краснела естественным образом, Санс сейчас был бы пунцовым.       — Так я тут ни при чём! Кто тебя просит сразу лезть ко мне целоваться?!       — Ты, потому что тебе это нравится. Не скромничай. Чай на столе слева.       Гастер указывает куда-то направо, но понимает это не сразу, а Санс не обращает на оплошность внимания. Санс умудряется игнорировать всё, что в Гастере есть неправильного или сломанного, и это либо его величайшая глупость, либо его самое большое достоинство.       — Это просто несправедливо, что что-то настолько классное обязательно должно быть настолько мерзким на вкус, — недовольно бормочет Санс и делает опрометчиво большой глоток из найденной за завалами кружки. Выражение его лица меняется на откровенно страдальческое и одновременно с тем какое-то испуганное: он не успевает выплюнуть содержимое снова.       Их вкусовые предпочтения за исключением вкуса друг в друге ни в чём не сходятся.       — Прости. Наверное, он уже остыл.       Поглощённый своей чайной страстью, Азгор в прошлом много говорил ему о сортах, о том, какую температуру стоит выдерживать для правильного заваривания, о способах заварки и много о чём ещё, чему Гастер уже давно перестал предавать должное значение, не утратив при этом своей привычки. Возможно, тогда король просто хотел составить компанию чудному ребёнку, увлечённому ботаникой больше, чем общением с другими детьми. Сейчас Азгора определённо возмутило бы то, как часто Гастер бросает свои недопитые, доверху засыпанные сахаром кружки по всем укромным уголкам НИИ.       Когда он оставил конкретно эту кружку стыть здесь, Гастер не помнит тоже. И Санс справедливо возмущается, но по иной причине.       — Да не в этом дело! Он такой сладкий!       — Я люблю сладкое, — буднично напоминает Гастер.       — Но не настолько же! Силы небесные… — Санс уныло накрывает костлявыми пальцами глаза. — Слушай, вот если бы я был сливовой тарталеткой, ты бы любил меня?       Вопрос странный, но Гастер отвечает:       — Конечно. Не исключаю, что даже больше, чем сейчас. 5      «Ты спишь с мужчиной?»       Время после закрытия — единственное время, когда Гастер может позволить себе зайти к Гриллби, но обычно он не делает этого, всегда занятый чем-то более важным в НИИ. Бытность королевским учёным — больше бремя, чем что-то ещё, и старый друг, как правило, не корит его за неприлично поредевшие встречи, но Гастеру всё равно — осталось между ними прошлое понимание или нет. Прямо сейчас он жалеет, что посчитал свой визит хорошей идеей.       В нём вызревает смятение — клейкое, что мыслей не разобрать. Если бы Гастер мог ходить по Изнанке, он бы провалился в неё в моменте: стать её частью кажется лучшей перспективой из всех, что сулит ему этот вечер.       — С нежитью, — деликатно уточняет учёный. — У нежити нет первичных половых признаков.       «Я не это спросил. — Гриллби слишком быстро складывает руки в плохо читающиеся из-за игры пламени жесты. Ему повезло, что Гастер провёл с ним достаточно времени в юности, чтобы научиться легко читать их. — Зачем ты оправдываешься?»       — А зачем ты это вообще спрашиваешь?! — Гастер нервно бьёт по столу кулаком. — Я не за этим к тебе пришёл.       «Неожиданно для тебя».       — Мы уже обсуждали это. Если тебе это не нравится, могу не приходить никогда.       В самом деле, сделать так будет намного проще. Намного проще сидеть в своей коморке в НИИ в Новом Доме, а не тащить себя после рабочего дня через всё клятое Подземелье, молясь, чтобы от резких перепадов температур и высот его голову не разорвало мигренью. Намного проще картографировать незримую внутренность мира, чем пытаться познать свою.       Он чувствует себя разложенным препаратом под чужим взглядом, но с его вскрытием гадливо медлят.       «Я выложу сюда дорогу из конфет. Для тебя. В другой раз».       Предложение кажется учёному дельным, но каким-то дурацким в деталях.       — Мысль интересная, но я не увижу их в таком снегу. И какой длины, по-твоему, она должна быть?.. До Нового Дома-то…       Руки Гриллби движутся непривычно плавно.       «Это шутка». ­      — А. — Неудивительно, что Санс часто бывает здесь. — Всё равно, тебе серьёзно стоит подумать над тем, чтобы начать продавать у себя что-нибудь вкусное. Может, я стану приходить чаще. Хотя с Маффет…       «Итак. — Гриллби прерывает его пространное рассуждение о ванильных кексах, заставляя обдумывать каждый жест. — Ты спишь с…»       Он почти показывает «мужчина» снова, но осекается, и Гастер терпеливо ждёт, когда тот сложит слово «нежить» из дактилем. Глупые человеческие определения, к которым Гастер слишком привязался за время учёбы и привязал к ним других.       — Да. Это имеет какое-то значение? С кем я сплю.       «Для тебя нет? Ты же всегда встречался с женщинами».       Более неподходящего слова для описания того, чем это на самом деле было, и нарочно не придумаешь. Гриллби всегда казался внимательным и особенно к тем вещам, в которых по малолетству был замешан Гастер, хотя бы потому, что он единственный на ту пору не гнушался компании безродного и проблемного приёмыша Дримурров. Никогда по-настоящему не способный остановить Гастера, Гриллби, тем не менее, нередко заставлял его принимать плохие решения вместо ужасных.       «Ошибался» подошло бы больше. Гастер ошибался так много, покуда ему позволяли совершать ошибки, но не меньше того теперь стоили его труды. Это, конечно, ни в какой мере не окупало у него отсутствие личной жизни. И терпимых к нему друзей.       — До войны. И я разрушил жизни по меньшей мере четверым из них. — Гастер недоволен уже тем фактом, что ему необходимо напоминать об этом вслух. — Так они сами сказали. Я просто мастер разрушать что-либо, ты знаешь.       «И что? Теперь ты боишься разрушить и его жизнь тоже?»       Гастер боится, что это Санс разрушит жизнь ему. Для монстра, бравирующего прогрессом и переменами перед дохнущей от скуки общественностью, он слишком боится перемен, касающихся него самого.       «Я не смогу тебе помочь, если ты не скажешь, в чём всё-таки дело».       От этого заключения учёного внезапно коробит. Если бы Гастер знал, в чём дело, он бы помог себе сам, как всегда. Не пришлось бы сейчас терпеть это унизительное чувство беспомощности, борьба с которым когда-то уже забрала жизни тех, кем он дорожил.       Какая разница, кто такой Санс, когда Гастера волнует лишь то, что он делает? Ничтожно мало, если говорить о его работе в НИИ, но достаточно, чтобы сводить королевского учёного с ума. Всё начиналось так безвинно, почти очаровательно, как в глупой детской книжке, в прошлом подсунутой ему королём. Гастер не мог вспомнить, чтобы кто-то ещё смотрел на него так: взглядом самым обычным, будто в учёном примечательного не больше, чем в офисной тумбе — одной из десятков тех, что Санс буднично убирал и будет убирать ещё не раз. Возможно, добросердечные сотрудники не посчитали нужным сказать ему дурного о Гастере, или это скелет не посчитал нужным придать сказанному значение. Санс потом ещё долго извинялся за проникновение в кабинет и вёл себя нервно, но из-за того, что он сделал, а не из-за того, кем учёный в его глазах был.       Оказывается, Гастер скучал по возможности не быть чудовищем. Так сильно скучал, что не повременил наделать ошибок, и испугался, когда Санс начал его избегать. Манипулировать им было худшим решением, но лучшим из тех, что учёный сумел придумать тогда: вот уж точно незаурядный ум. Ему повезло, что Санс повёлся на эту манипуляцию, по-настоящему низкую и дешёвую, а не отдалился от него больше.       Ему не повезло увязнуть в размышлениях о том, почему это имеет значение.       — Он просто уборщик. Их сотня таких. Что? Не знаю, может и меньше, я же не считаю их поголовно. Но это же чушь! — Гастер снова бьёт по столу, и на этот раз чай из кружки всё-таки разливается по деревянной столешнице. — Да, с ним не о многом поговоришь, зато он слышит, а не просто меня слушает. А как рассказывает? Честное слово, я и сам половины не понимаю из того, о чём он болтает, но я не хочу, чтобы он замолкал. Он из тех, которые, когда молчат, это ещё хуже. Ну, — Гастер делает в сторону Гриллби широкий жест рукой, — ты понимаешь. Мне нравится с ним говорить. Впервые, если честно, за столько лет, мне нравится говорить с кем-то ещё. Он такой… интересный? Хотя, скорее, занимательный. Он определённо занимает меня, но не так, как работа. С ним невозможно работать, и это нормально, он не мой сотрудник. Нет ничего хуже, чем пытаться заводить отношения с подчинёнными, да?       Гриллби безразлично пожимает плечами. У него нет в этом опыта; Гастер убил и его потенциальные отношения с другими монстрами тоже.       — Вот я и думаю, не с чем тут помогать. И даром мне эта помощь не нужна, уже напомогались. Все же как-то с этим справляются, да? Значит, и я справлюсь. С этой дружбой?.. — Гастер не уверен, что выбирает подходящее этому слово.       «Ты с ним спишь».       — По-твоему, нельзя дружить с теми, с кем ты спишь? Или есть ещё какие-то правила?       «Всё проще. Ты влюбился». — Это больше похоже на смертельный приговор, и Гастер не принимает его с полагающимся ему почтенным смирением.       — Точно нет. Я уже слишком старый для любви. 6      У кого-то из сотрудников не из его отдела сегодня День Рождения; Гастеру плевать. Он не помнит, когда последний раз отмечал свой, наверное, примерно в ту же пору, когда перестал считать годы их общего заключения в подземном аду. Сначала было просто сложно сориентироваться в вялотекущем времени без нужных приборов, потом осознанный счёт бесконечных дней стал казаться ему издевательством не меньшим, чем плен. И покуда теперь у него был выбор, Гастер впервые выбрал неведение.       Санс, которому вопреки его непунктуальности не чужды ни календари, ни часы, говорит или шутит, что Гастеру, должно быть, где-то тысяча лет, и учёный только надеется, что живёт на этом свете всё же чуть меньше. За тысячу лет он бы точно спятил и даже не понял этого.       Гастеру плевать и на особенный день, и на именинника, вокруг которого сегодня настойчиво суетятся небезразличные до чужой радости монстры, когда им случается пересечься. Ему не плевать, что все они с такой пылкостью проявляют свой энтузиазм не там, и не так; все, причастные к празднеству, не желают работать и, вообще, норовят сегодня убраться с работы пораньше: «Так праздник же!»       «Отпразднуете, когда мы освободимся», — пресно ворчит на них Гастер в ответ, когда группа монстров рискует почтить его своим присутствием. Они знают — Салливан давно всем растрепал — о его слабости, хоть и неподходящей типу с народным клеймом чудовища, и вручают ему целый торт, словно именинник сегодня он. Гастер с показательной строгостью гонит их прочь, и монстры с радостью оставляют его одного в комнате отдыха. Учёный поневоле отлынивает от работы со всеми, но он предпочёл бы не изменять любимому делу, если бы это значило для него отсутствие боли. Он предпочёл бы ей что угодно, даже смерть. Разве что в какой-нибудь другой день, когда сладкое во всём мире исчезнет.       — Как насчёт торта, Санс? Пока я его весь не съел, — предлагает Гастер то, что ещё не стыдно назвать последним куском торта.       Скучающий скелет весь день болтается без дела по этажам, создавая иллюзию уборки, пока в конце концов не приходит к королевскому учёному читать. Хватает же ему наглости. Он и не пытается оправдаться, только отмахивается, что сегодня и без него все бездельничают — никакой разницы. В дни, когда все работают, Санс говорит тоже самое: ничего не изменится, если из всего НИИ один уборщик будет выходить на перекуры чаще других.       — Не, спасибо, док. — Скелет неловким движением трёт затылок. — Я не люблю сладкое, хех. Ешь сам.       — Даже не попробуешь? Хотя бы ложку. Это отличный торт, наверное, лучший из тех, что я здесь ел. Хорошие коржи и крем, совсем не приторно. Не могу допустить мысль, что тебе его не достанется.       Гастер не любит делиться, особенно тем, что ему сильно нравится; в какой-то мере он считает и Санса своим без остатка, но старается слишком не жадничать; не хватало ещё, чтобы он снова начал его избегать. Для учёного есть принципиальная разница в том, чтобы делиться чем-то и что-то разделять. Это нравится ему много больше; сама мысль, что он может разделить с Сансом десерт, вынуждает его едва приметно улыбнуться, но на скелете это не срабатывает. Тот остаётся непреклонен.       — Да мне не хочется, правда. Не моё это. Сладкое, оно… как бы так сказать. — В задумчивости Санс несколько раз щёлкает костлявыми пальцами. — Просто сладкое, короче. Неинтересно.       Санс отмахивается от него бессовестно и бесстрашно, никто в НИИ не может позволить себе такой дерзости, и Гастера не злит это, но уязвляет. Подобным образом Санс уже не в первый раз отказывает ему в том, чтобы остаться на ночь.       — Это не определение, — спорит Гастер. — И сладкое вовсе не так плохо само по себе, тебе просто нужно его распробовать.       Учёный поднимается со своего места решительный, в моменте радуясь тому, что боль не поднялась за ним следом. Сидящий напротив на отощавшем за годы старом диване Санс обращает на Гастера подозрительный взгляд, когда тот обходит разделяющий их кофейный столик. Чего бы Санс от него не ждал, он всё равно оказывается не готов к тому, что Гастер наклонится, чтобы поцеловать его.       — И всё-таки, — играючи интересуется учёный, когда отстраняется, — как тебе?       Санс утирает испачканный кремом уголок рта, и вид у него насмешливый.       — Сладко, док.       — Точно. Но ты ещё слаще.       Как жаль, что нежить не краснеет. 7      Гастер всё не может взять в толк, как вещи могут быть знакомыми ему и одновременно совсем чужими. В Подземелье воистину мало что по-настоящему поддаётся течению времени. За восемь лет до войны на Поверхности он каждую весну наблюдал как по-разному цветет одна и та же поляна цветов, как вширь на диких полях разворачиваются пашни; восемь лет назад на этой испещрённой ниспадающими ручьями стене Подземелья мог быть мох, а мог и не быть, но стена точно осталась прежней на прежнем месте.       Краснокаменные тропы в Хотленде такие же сыпучие и небезопасные, но Гастер не может сказать, какие из них монстры протоптали недавно. Ядро низко гудит где-то поблизости. Они ликовали и называли его научным прорывом, но сегодня Гастер видит скуку на лицах рабочих, снимающих показания с потускневших дисплеев приборов, не трудясь сначала протереть оседающую на них пыль. Вчера они шептались о нём, боясь поднять взгляды, а сегодня охранник на посту ругался с ним добрые десять минут, потому что учёный решил выйти без пропуска. Или не вчера. Санс говорит, это было восемь лет назад. Для Гастера они не имеют значения, но для всего постаревшего Подземелья.       Учёный лишь надеется, что хотя бы вкус вчерашних — восьмилетних — пончиков окажется именно таким, каким он его помнит, потому что дорогу к магазину, в котором их продают, он уже забыл. Точнее, не забыл, Гастер просто помнит её неправильно.       У девочки-паучихи, что торгует здесь, забавный акцент и лохматая жёсткая шевелюра. У девушки. Девушка с непослушными щетинистыми пучками смотрит на него как на призрака четырьмя парами непроницаемо чёрных глаз.       — А, доктор! — восклицает она после секунды осознания; по-прежнему счастливая. Голос у неё высокий, и сама она выше по меньшей мере на три головы. — Вы же всё ещё доктор, да?.. — в заключение осторожно предполагает та.       Восемь лет назад был.       — Надеюсь.       Она смеётся, и её смех ему не знаком.       — Возьму три пончика и два куска сегодняшнего торта. — Гастер опережает её, переходя сразу к делу, потому что ощущение незнакомости становится тошным. Или это просто его тошнит; Санс был прав, говоря, что ему ещё рано вставать.       Гастер нащупывает монеты в карманах широких больничных штанов, и холодит об них сухие горячие руки. Маффет всегда берёт деньги вперед. Нет, так делала её мать, и теперь дочь поступает так же.       — Вас так долго не было! — с искренним недоумением сообщает паучиха, собирая заказ. — Я была уверена, что вы умерли!       — Я тоже так думал.       — Фу-ху-ху, это получается, моя выпечка так хороша, что ради неё стоит вернуться из мёртвых?       Он ведь не умирал по-настоящему? Или неправильно запомнил момент соприкосновения с безвременьем? В его голове, там, где должно быть восемь лет воспоминаний, лишь холодное мерцание Изнанки. Такое близкое, что Гастер её практически видит, или только помнит, что видел.       — Простите. Мне не стоило, наверное, так говорить. — Маффет тревожится его молчанию, когда учёный не отвечает, слишком занятый внутренним созерцанием слишком конкретного ничего. — С вами всё в порядке?       Это должно быть так. Его тело в порядке. Гастер снова ощущает его наличность, физическую целостность. Ощущает даже то, чего ощущать не должен: в ладонях, под сжатыми в кулаки пальцами, ритмично бьётся пульс. Как люди живут с этим, и не сходят с ума? Впрочем, какая разница, как, пока они именно что живут.       И Гастер живёт.       — Думаю, да. Теперь да.