Часть 1

«Барратиэль Карл» — У вас когнитивное нервно-психическое расстройство, — сложив руки произнёс доктор. Небольшое помещение, в котором все возможные звуки сложились в оркестр белого шума, пропахшее медикаментами и тихой ноткой кислятины. Большой вентилятор, стоящий за спиной Беранже, невролога, развивал черные, местами седые волосы, которые подчёркивали его апатичные, жёлтые глаза. — Анри, вы меня слушаете? Я посмотрел на него. Поднеся пальцы к губам он повторил: — Анри? — Это помешает моему занятию? — спросил я. Беранже выдохнул. Взяв листок и ручку, он быстрыми движениями написал на нём что-то и протянул мне — Займитесь дыхательной йогой, — произнёс он — Помогает. Я взял листок: «Амдорал. Не больше двух в день». Встав, я направился к двери. — До свидания, — произнёс я. — Всего доброго, Анри, — ответил доктор. Шагнув за порог я обернулся и перед тем, как закрыть дверь, увидел, что Беранже не отрывал от меня глаз. *** — Раз, два, три, пируэт! — доносившиеся крики из кабинетов для первокурсников отскакивали от коричневых стенбалетной академии, которую я закончил 6 лет назад. Поприще сломанных пальцев и порванных мышц которым здесь определяются старания. Не каждый такое выдерживает, но те, кто не прохрустел как свежие чипсы –остаются, пускай и потом не собираются идти дальше. Скрипящий пол под моими ногами то вторил, то молчал, будто не хотел перебивать, словно боявшись наказания. Петляя по коридорам я дошел до кабинета, на котором висела табличка: «Директорская». Слабо постучав я вошёл в комнату. — Приятно тебя видеть, Анри, — произнесла тощая женщина с явными морщинами на лице. — И вас, мадам Лонт, — сказал, стараясь замять язвительные нотки в своём голосе. — Садись, пожалуйста. Мягко опустившись на кресло я оглянул комнату, на стенах которой целая история была выставлена из наград и медалей. — Нравится? — спросила Лонт. — Вы с возрастом не меняетесь, Аврора, — улыбнулся я. Она взглянула на меня, прищурившись, растянулась в улыбке. — Привычки. Встав со своего места Аврора обошла его и начала расхаживать по кабинету. — Итак, ты снова взялся за то, что лучше всего умеешь? — спросила Лонт. — Да. — Что на этот раз? — спросила она — «Щелкунчик», «Корсары»? — Своя. — О, как будет называться? — «Барратиэль Карл» Я не отрываясь смотрел на стойку наград. Первые места, почётные медали. Всё это — пустое. Аврора расхаживала по кабинету. Подойдя к своему столу, она взяла бокал и направилась к винному шкафу. Взяв бутылку, Лонт развернулась, взяла штопор и стала откупоривать вино. — Интересное название, — выдёргивая тугую пробку произнесла она — А в чём будет су… — Я побью мировой рекорд по фуэрте. С громким «чпок» пробка вылетела вместе со штопором. Аврора подняла голову, и в её тщедушных зрачках была прежде не виденная мной эмоция. Её зелёные глаза сочились неподдельным страхом. — Забудь! — прошипела она — Чёрт возьми забудь! Это невероятно сложно в количестве двадцати раз, а о рекорде… — Я сделаю двести. *** —Двадцать восемь, — выплюнул я и остановился. Потягивая ноги я прошёлся по тренировочному залу, взял бутылку воды и открыл крышку. Достав таблетки и высыпав себе на ладонь, я проглотил её и запил водой. — Танцор балета №1 в стране сидит на антидепрессантах, — послышался голос из-за угла — Мрачная картина. Это был Филипп, мой друг. Познакомились в академии и вместе бы её закончили, если бы не травма позвоночника на четвёртом курсе. Лонт моментально списала его со счетов. — А ты все так же на обезболивающем? — улыбнувшись, кинул я в ответ. — Как говорится — хрущу да не грущу, — Филипп засмеялся. Я засмеялся в ответ и приобнял его. — Здравствуй, Филипп, — сказал я. — И я рад тебя видеть, — ответил он. Мы сели в раздевалке и болтали, потягивая рутбир. — А помнишь её растяжку? — начал я. — О да, — подхватил Филипп и стал пародировать противным голосом — «Если ты не можешь растянутся и порвать себе задницу — ты НЕ танцор балета!» Он набрал пиво в рот и изобразил припадок. Я громко засмеялся. Пытаясь повторить– пролил всё изо рта. Филипп дернулся и начал хохотать. Я утёр лицо полотенцем. — Боже, — смахивая капли сказал я. Мы сидели ещё 15 минут болтая о том и о другом. Вспоминали академию, девушек, рассказывали планы на будущее. — А ты всё так же один? — поинтересовался Филипп. Я замялся. Из-за курса таблеток, которые мне прописали мой колпак начал медленно, но верно вставать на место. Однако же вместе с этим и пропало нечто, что я очень боялся потерять. — Понимаешь, — начал я — Те таблетки, что я пил, должны поддерживать моё психологическое состояние. Они поддерживают, но… Вместе с этим у меня абсолютно пропало желание. Фил посмотрел на меня с видом, как будто сейчас расплачется. В его больших, голубых глазах, казалось всегда было стремление как-то помочь человеку, которого ведут на виселицу. Даже если его шея уже в петле. — Ты не можешь любить?.. — констатировал он. — Наверное нет. Я посмотрел на время. Было уже десять. — Ладно, Филипп, — я встал — Давай закругляться. *** До премьеры остался месяц. Не смотря на все упирания Авроры, когда администрация культуры узнала о том, что современная звезда балета ставит свою оперу, ей невольно пришлось согласиться — не хотелось попасть под сокращение. Академия снова работала оживлённо. Люди в костюмах, музыка. Я же закрылся в кабинете и подражал игрушечной юле́. Я так это называл. — Семьдесят четыре… Кружась и выполняя фуэрте одно за другим. Музыка словно утихала, а свет смазывался в движении, будто я разгоняюсь до скорости света. — Семьдесят шесть. В ушах встал звон. По лбу течёт капля пота. Грязный носок балетки шаркает об протёртые места. Ноги словно каменеют и с каждым последующим оборотом становятся всё тяжелее. — Восемьдесят… Я врезался в поручень и ударился ногой. Скользнув по полу я упал на бок, приглушив крик. В ушах гремело, музыка сдавливала меня, будто небо держащее Атлантом. Сердце стучало так сильно, что я его слышал также громко как музыку. Вдруг в дверь постучали. Кто-то зашёл и испуганно залепетал. Ко мне подбежали, взяли под руки и потащили. Моя рука почувствовала бутылку и банку с пилюлями. Я медленно открыл баночку и взял оттуда два колеса. Закинув таблетки, я попытался открыть бутылку и пролил часть воды на пол, но все же запил их. Выдернув из розетки стереосистему, я наконец-то оборвал этот кошмар. Время размазалось, но шум остался, пускай теперь он раздражал намного меньше. Я лёг под поручень и принялся ждать. Глаза начали закрываться, и я отключился. Я очнулся в том же месте. В кабинете никого не было, а за окном так же светло. Взглянув на часы, я не разобрал положение стрелок и встал. С трудом и прихрамывая на правую ногу, я подошёл к двери и выглянул из-за неё. Была все так же слышна музыка, голоса людей. Мимо меня пробежал человек в костюме то ли белки, то ли бобра. В мою сторону шел администратор. — Извините, мадам, — обратился я — Вы не знаете, никто в этот кабинет не заходил? — Здравствуйте, мистер Боллоре́, — ответила она — Нет, никто. *** «До премьеры осталось 2 недели». Я бесцельно петлял по улицам Марселя. Малые дома, вечерние фонари и целующиеся парочки на скамейках были лучшим способом снять напряжение. Внезапно мой телефон завибрировал. Я достал его, и на экране высветилось сообщение: «Отец» — Привет, сынок! Слышал, ты ставишь свою оперу. Я останусь в Марселе на месяц, так что заходи.Авеню Сент-Антуан №6. Улыбнувшись, я ответил на сообщение. — С радостью! Отец всегда был хорошим человеком, весёлым. Не смотря на развод он остался со мной, пускай и видимся мы мало. Ещё в детстве я смотрел, как он пишет картины. Прекрасные картины. То могло быть натюрморт, пейзаж, абстракция. Мне всегда нравились картины отца, в отличии от матери. Мать считала, что я не мог унаследовать такую «простую» способность, и отправила меня на балет. В любом случае чем бы я не занимался — мне нравится моё дело. Дойдя до нужного места, я поднялся по ступенькам. Поднеся руку к двери, я услышал щелчок и не успел постучать, как мне открыли. За порогом стоял мой отец. Сорокашестилетний мужчина в очках, с самой доброй улыбкой и густой бородой, поседевшей вдвое больше с нашей последней встречи.Он незамедлительно обнял меня. — Привет, Анри, — не ослабляя объятий сказал отец — Привет, пап. Мы прошли на кухню, отец поставил чайник и присел за стол. — Как мама? — Всё такая же. Он потянулся в шкафчик и достал печенье. Моё любимое. — Немного сумасшедшая и невероятно требовательная? — улыбнувшись произнёс папа. — В точку. Чайник засвистел. Отец взял две кружки, налил в них чай и поставил на стол. Я взял кружку и печенье. — Как твоя опера? К моему горлу подступил ком. Я не хотел говорить отцу, что это смертельный номер чистейшей воды. — В процессе, — надкусив печенье ответил я — А твои картины? — Ну, недавно попал на выставку, — сказал папа — Продал пару на аукционе. «Смотрящий в даль» хотят поместить в Лувр, как искусство двадцать первого века. Я подавился печеньем. «Смотрящий в даль» — это картина написанная отцом, когда мне было 6 лет. На ней изображён мальчик, ищущий что-то своё. Его взгляд остаётся на линии горизонта, потому что все остальное ему неинтересно. — Только не говори, что ты её отдашь, — жалобными глазами я взглянул на отца. Папа опустил глаза. — Прошу тебя… — Её отсудили при разводе, вместе с тобой, — грустно пояснил он — Это было обязательным пунктом. «Через 4 дня» — Сто пятнадцать, — я кружился час без остановки — Сто двадцать. Я был полон сил. Возникало ощущение, что я могу сделать это прямо сейчас. — Сто двадцать два… — Сто двадцать три… Голова начала кружиться и болеть. Нужно было передохнуть. Остановившись, я утвердил ноги на полу и взял воду. Три дня ничего не происходило, словно я обходился без них всегда. До премьеры оставалось полторы недели. Это будет моим лучшим выступлением. В дверь постучали, и в комнату зашла Аврора. — Ну, здравствуй, — недовольно сказал я. — Сколько? — спросила она. — Сто двадцать три. На секунду она улыбнулась и похлопала. — Браво, — широко раскрыв глаза Лонт смотрела на меня — Не зря я тебя учила. — Зря отсудила картину у отца, — с презрением выпалил я. Её улыбка распрямилась. — Он всё-таки тебе рассказал, — прошипела она. — Это была моя любимая картина. — Это была мазня неуравновешенного нытика, — спокойно произнесла она. — Это было искусство! — Балет — вот что искусство! — кричала она — А не сгустки краски, размешанные с водой на куске бумаги! — Он хотя бы делал это ради меня! — я кричал в ответ — А не ради своего авторитета или карьеры, которая поломала большелюдей, чем краски и холсты! Я схватил сумку и быстрым шагом направился к выходу. — Я растила тебя! — давила она — Твой дед был танцором балета всю жизнь, я была танцором балета! В тебе моя кровь, ты ДОЛЖЕН быть мне благодарен, что стал известным на всю Европу! Остановившись в дверях, я, обернувшись, посмотрел в её безумные глаза и не увидел ничего, что было в отце. — Никогда не понимал, как отец тебя выбрал. Хлопнув дверью, я побежал прочь. *** «День премьеры» Мельтешащие люди в костюмах сновали в разные стороны. Кто-то потерял балетки, кто-то не мог найти свою часть костюма. Все это сопровождалось криками и нервными возгласами. Я выглянул в окно. Около академии выстроилась огромная линия из плотного потока людей. Все хотели посмотреть. Я сидел в раздевалке. В полной темноте не было видно всех синяков, ушибов и стёртых в кровь пальцев. Я подумал, что именно так люди за окном нас и видят, не зная что стоит за всей красотой. Таблетница стояла на скамейке. В ней осталась одна четверть всех прописанных препаратов, без которых я обходился две недели. Я взял её и убрал в рюкзак. В дверь постучались. Из проёма показалось лицо. — Привет, Анри, — мягко произнёс Филипп. — Привет, — ответил я. — Можно? — Да, конечно. Филипп зашёл в маленькую комнату и сел рядом со мной. — Ты как? — спросил он. — Да как обычно. Толпа за окном вошла в здание. Через пять минут всё начнётся. За тонкой стеной послышался крик: «Две минуты!» — Тебя зовут, — сказал Филипп Я молчал. Филипп зажал нос и сказал: — Настоящий Анри Боллоре́, пожалуйста, встаньте. Повторяю. Я засмеялся. — Ладно, пойдем уже.