Мертвецы (не) отбрасывают тени

Любопытство привело Алину в комнату, полную вечернего света и книг, старинных и — что когда-то её удивляло — совсем недавно выпущенных. Царящая в библиотеке тишина окутала Алину спокойствием. Пусть она и принадлежала Дарклингу. Сейчас владельца не было видно на горизонте, — и не должно было быть заметно ещё несколько часов из-за его дел с чиновниками — так что Алина могла позволить себе расслабить плечи и приглушить воинственный блеск глаз. Корешки книг словно сами ластились к пальцам в ожидании, когда их откроют и дадут возможность поведать о своих секретах. Её манили яркие обложки, обещающие закружить в своих загадочных лесах и просторных равнинах, ледяных морях и раскалённых пустынях. Однако рука её целенаправленно потянулась к полке повыше, за поистрепавшимся корешком. Может быть, описанные на других страницах приключения затянут однажды разум Алины на свои бескрайние тропы — сейчас её мысли занимала совершенно иная вещь. Предмет, заставлявший приходить сюда снова и снова. Царице Равки никто не мог запретить перемещаться по залам и анфиладам дворца — в теории. На практике же Алина не смогла скрыть вздоха облегчения, когда однажды застукавший её в проходах личной святыни знаний Дарклинг и бровью не повёл. Даже мирно — как только это было возможно для него — поинтересовался, чем он мог ей помочь. Замершая, как одна из его верных теней, Алина вежливо — как только могла — отказалась и перестала метить полумесяцами внутреннюю сторону ладони, когда его идеальный профиль скрылся за дверью библиотеки. Волны чувств схлёстывались одна с другой, пугали своей ледяной яростью и жаром чего-то, ещё неопределённого ею. Не желающего быть определённым. (Возможно, однажды она сможет принять эту бурю внутри так же, как и приняла когда-то раскалённое солнце, текущее по жилам. Но не сейчас.) Видавший виды фолиант Алина доставала с верхней полки аккуратно, стараясь не повредить древний книжный переплёт. И всё-таки не смогла удержаться на носочках и совсем не по-королевски бухнулась на пол. Поясницу засаднило, голова едва не задела соседний шкаф — книгу она умудрилась удержать в руках. Было бы обидно, если бы талмуд, едва ли не являющийся ровесником Дарклинга, смог пережить вечность, но не вмешательство бывшей сиротки в размеренную жизнь на полке. Алина помянула по меньшей мере половину святых несдержанным шёпотом, увидев листок, очевидно выпавший из книги. Та взирала на неё с молчаливым осуждением, как уверяло разыгравшееся воображение. Во дворце хватало тех, кто полосовал неодобрением по её чёрным одеждам и трону на помосте, поэтому она изучила этот взгляд вдоль и поперёк. Неудивительно, что он мерещился ей теперь даже в неодушевлённых предметах. Нужно было звать королевского библиотекаря и просить отреставрировать фолиант. Алина поморщилась, достроив логическую цепочку до конца: библиотекарь расскажет об этом инциденте стражникам или кому-то, кто поведает им, а те в свою очередь доложат Дарклингу. И прости-прощай, возможность спокойно отыскать зацепку о местонахождении третьего усилителя. Алина не тешила себя надеждами, что царь Равки ничего не знает об её поисках. Но было нечто успокаивающее в том, что он делал вид, что не замечает её безрезультатных попыток. Успокаивающее и одновременно с тем пугающее в ожидании, свойственное затаившемуся хищному зверю. Будто Дарклинг выжидал, когда она сдастся и сама приползёт за ответами, скуля и изнывая от фантомной боли пустого, неправильно голого запястья. Вариант, где Алина игнорирует повреждённый талмуд, даже не рассматривался: слишком сильно Ана Куя вбила ей в голову любовь и уважение к книгам. Внутренний голос заговорил схожим с наставницей назидательным тоном, призывая поскорее разобраться с беспорядком. Влез по горло — лезь по уши, как любила говорить одна из воспитательниц Керамзина. Её колени наконец оторвались от пола, а руки потянулись за выпавшим листком и трудом неизвестного автора по Малой Науке. Ничего, Алина переживёт и это, сомкнув челюсти посильнее да голову подняв повыше. Ей не нужно… Мысль оборвалась так же внезапно, как иной раз южная ночь врывалась в тихий летний вечер. Рукопись, которую Алина по ошибке приняла за часть текста, не принадлежала фолианту. Она не поняла этого ранее, но, как только пергамент оказался в руках, предчувствие настигло её. Окончательную уверенность в собственной правоте добавила сверка с открытой книгой: лист казался таким же старым, однако текстура, оформление и даже еле-еле различимый почерк разительно отличались. Пергамент хоть и выглядел хрупким и иссохшимся, но казался «моложе», чем сборник трудов о Малой Науке, в котором хранился. Внимание зацепила ещё одна деталь, ради чего Алина осторожно перевернула листок и заметила разломанную печать. Хлипкую, едва крепившуюся у края боровшейся за своё существование бумаги. С незнакомым ей гербом дома, а ведь она изучила их великое множество со времени её венчания на царство. Впрочем, если это символ исчезнувшего давным-давно рода, то неудивительно, что даже её царские уроки не помогли. Зачем кому-то хранить письмо, да ещё и такое древнее? Нет. Не совсем верная постановка вопроса. Зачем Дарклингу хранить нечто подобное? Воровато оглянувшись, Алина развернула письмо. Напряжение от возможности быть пойманной резонировало между рёбер, но интерес вибрирующей дрожью пронизывал с макушки до пяток. Вдруг найдётся информация, рычаг, который можно использовать в неуёмной борьбе с Дарклингом? Подлое злорадство вилось тугими кольцами внутри: если у него было право однажды прочитать записки и Мала, и её, то чем же она хуже? Алина жаждала выплюнуть в безупречное лицо ядовитые слова во время очередного спора и увидеть пузырящиеся на нём эмоции — живое, кровоточащее напоминание, что он всё ещё человек. Усмешка сорвалась с её губ: нет, подобную важную вещицу Дарклинг не держал бы у неё под носом. Даже Кощей наверняка позавидовал бы способности Морозова скрывать свои слабости за тысячью деталей. Начало текста оказалось…обычным. Ничем непримечательный отчёт о положении военных дел на границе с Фьёрдой, написанный убористым почерком. Человек, который писал его, очевидно, спешил, но строки слагал чётко, как по регламенту. В некоторых местах чернила не выдержали испытание временем и поблекли, забирая с собой слова с полотна бумаги окончательно. Натыкаясь на белые пятна в рапорте, оставалось только гадать, что имел в виду автор. В большинстве случаев, тем не менее, всё было ясно. Бо́льшая часть терминов была ей знакома, и Алина была благодарна тому, что составитель письма не использовал множество староравкианских слов. Она ещё хорошо помнила головную боль от попыток разобраться в дневниках Ильи Морозова. Разочарование почти настигло девушку: выглядело всё так, будто это просто очередной рапорт из прошлого, случайно позабытый в книге. Пергамент почти потерял интерес Алины, как её взгляд соскользнул на нижние строчки, шедшие как бы отдельно от основного текста. Твои снующие кругом соглядатаи бесспорно рассказали тебе, что я прибыла в Сортале. Коли полковник гришей не соизволил официального приказа отдать, как подполковник, я приняла решение оставить за главного в полку Владимира, и отправилась в путь до поражённых чумой деревень отказников. Что бы ты, мой суверенный, против не глаголил, мы оба сознаём: это поднимет авторитет гришей и увеличит значимость мою в глазах царя, когда ты решишь уйти в тень. Коли я успешно вылечу от хвори центральную Равку, так и в своё время Ланцов доверит мне руководство полком, а ты сможешь продолжать влиять на двор через меня. Даже несмотря на возможные риски, за это дело стоит постоять смело. Знаешь ты также, что сын брата моего живёт в Сортале. Драйже Александр, не могла я бросить семью, последнюю кровинушку, когда такой ужас здесь, что даже моих сил да крови не хватает на всех. Зараза быстро расползается, и надобно отсечь все головы её скорее. Посему уже завтра скачу с Софьей на рассвете в новую деревню, а к тебе отсылаю верного Юрия с отчётом от меня и Владимира, переписанного мною. — Тебе не говорили, что читать личные переписки без разрешения не очень-то вежливо? Крик удалось подавить в горле — её выдала дрожь, прошагавшая тяжёлой поступью мурашек по позвонкам вслед за внимательным взглядом. Ладони едва ли не рефлекторно сжались в кулаки, как под пальцами жалобно захрустели волокна бумаги, как суставы дряхлой старухи. Он был зол? Раздражён? От волнения забылось желание напомнить о том, кто первый пересёк эту черту. По кварцу глаз Дарклинга Алина ничего не могла прочесть, когда наконец обернулась к нему лицом. Цепь, связующая их сознания плотным коконом, молчала: не было ни сдерживаемого на поводке гнева, ни зуда недовольства. Всё будто схлопнулось в один момент, скрылось за дверью из стали гришей. — Я думала, что мне дозволено читать в библиотеке всё, что найду. Она выпрямила спину, будучи совершенно не задетой его внезапным желанием закрыться (от неё!). Не дала бы ему такого удовольствия. — Я думал, ты ищешь информацию о Жар Птице, — приподнялся один уголок губ на красивом лице, тогда как сам подступил ближе. Расстояния между ними почти не было: впереди — он, меньше, чем в двух метрах от неё; позади — стол с неладным письмом. Рецепторы уже улавливали манящий запах морозной ночи, что забирался глубоко в лёгкие. — Я не знала, что это личное письмо. Пуговицы на его кафтане почти задели прикрытую тканью кожу плеча, когда он подошёл к ней совсем близко. На секунду Алина почти задержала дыхание, мысленно сгоняя краску с щёк. Не время, не место. Не так, святые поберите. Дарклинг же, как ни в чём ни бывало, бережно подхватил пергамент длинными пальцами. — Я не дочитала! — поняла его намерения Алина, не успел тот сделать свой следующий шаг. Ей должно бы стыдиться подобной наглости, но нет. «Никаких секретов», — было одним из её условий в самом начале их союза после битвы в Тенистом Каньоне. Да, Алина до сих пор не знала и половины о его скрытых делах, его мрачном, кровавом прошлом, но то было лишь вопросом времени, которое играло, к сожалению, за них. А теперь казалось, словно у неё из-под носа норовили увести нечто значимое. Важную деталь, сыгравшую в своё время далеко не последнюю роль. Взгляд зацепился за нижний край письма в замерших пальцах Дарклинга. Строки пролетали перед глазами, не обретая никакого смысла, но одно, последнее слово Алина успела выдернуть из череды перечисления воинских званий прежде, чем пергамент скрылся окончательно в его руках. — Анастасия… Как Санкта-Анастасия? Может, ей показалось, может, это была игра отсвета свечей на его лице, но в ту секунду непроницаемая маска Дарклинга треснула, а дверь приоткрылась. Весь спектр эмоций было невозможно поймать и понять, но Алина смогла ухватиться за эфемерный хвост чего-то, похожего на далёкое воспоминание о скорби. Самое близкое к этому чувству, на которое только был способен гриш, обречённый на вечность. — Именно она и есть. Брови Алины приподнялись в удивлении и тотчас же сошлись на переносице. — Та самая Санкта-Анастасия? Но ведь… — в голове зашуршали страницы «Жития святых», пока она ненадолго умолкла. — Она жила и умерла где-то за десять лет до сотворения Каньона. Ты знал её лично? Потом покачала головой, понимая, что это не тот вопрос, который на самом деле её интересовал. — Как так получилось, что святая оказалась в твоём подчинении? Ирония вопроса настигла Алину только тогда, когда Дарклинг склонил голову к плечу. Лёгкая ухмылка легла на его губы, когда она на секунду отвела взгляд. Нет, она не в его подчинении. Она равная ему. Она — Сол Королева. И если её волю попробуют держать взаперти, то она сама расплавит оковы и выжжет глаза надменному надзирателю. Шрамы на его лице служили прекрасным напоминанием и ему, и самой Алине. Решительно подняв на Дарклинга взгляд, Алина почувствовала его одобрение. Как будто ласковая рука хозяина прошлась по шёрстке питомца, выполнившего безупречно новый трюк. А питомец только и рад услужить, отчего было тошно. — Я нашёл её, когда она обнаружила свой дар в четырнадцать. Думал, что нашёл заклинательницу солнца, — блуждали его пальцы по написанным строкам, пока она ловила его каждое слово. — Впрочем, её дар также был довольно исключительным: сильный целитель и сердцебит в одном лице. У Алины уже роилось множество вопросов в голове, однако прерывать его рассказ она не решилась. Не тогда, когда его лицо было освещено какой-то эмоцией, схожей с ностальгией. — Я предложил ей помощь в освоении способностей гриша в обмен на то, чтобы она вступила в мой тогда ещё отряд гришей. Поначалу она хотела отказаться, так как в то время в Равке охота на гришей только начала идти на спад. По той же причине довольно скоро Анастасия присоединилась ко мне и стала моей верной помощницей. Мутное кроваво-красное пятно образа святой с иллюстрации церковной книги возникло под веками, дополняя историю Дарклинга. В глаза бросалась прежде всего огромная копна волос огненно-рыжего цвета, из-за чего Алина некогда провела параллели между святой и Женей. И, разумеется, её внимание привлекла облачённая в красный плащ фигура, широко раскинувшая руки. В кубки стоявших на коленях рядом отказников текла бордовая кровь, которая лилась рекой прямо с ладоней Анастасии. С лёгким уколом вины пришло осознание, что она не помнит ни черт лица, ни иных особенностей святой. В своё время — как и сейчас — детальный разбор изображения Санкт-Ильи в книге о святых занимал её до болезненной пульсации в висках, не оставляя сил на прочее. — Этого не было в «Житии святых», — выдохнула Алина, не глядя на Дарклинга, облокотившегося о стол по правую руку от неё. — «Житие святых» о многом или умалчивает, или переиначивает на свой лад, как это угодно служителям Церкви, — сухо произнёс Дарклинг. Алина бы стушевалась, почувствовав передавшиеся ей по связующей нити отголоски застарелой неприязни, если бы не перевесившее удивление. — О чём ты? — Что говорится в церковном тексте касательно того, как умерла Санкта-Анастасия? Кварцевое море накрыл незримый туман незнакомых ей картин далёкого прошлого. Почудилось, словно Алина услышала рокот волн, могущих уничтожить всё на своём пути, если бы только захотели, — только не её. (Может, потому что она сама могла обернуться беспощадной стихией, а может, потому что знала: эта катастрофа давно изжила своё.) — Она добровольно излечила несколько городов от болезни своей кровью, пока не умерла от её нехватки. Что-то было не так. Какой-то факт ускользал от её внимания, не давая сложить картину целиком. Алина опустила взгляд на руки Дарклинга, и письмо Анастасии, бережно им сворачиваемое, вновь попалось ей на глаза. — Она писала, что отправляется в заражённые города. Даже судя по тому, что я прочитала, было похоже, что она собиралась вернуться обратно, — Алина нахмурилась, нащупывая разгадку едва ли не вслепую: — Но почему тогда?.. Рот приоткрылся, как у рыбы, заглотившей крючок. Отдалённое понимание затопило сознание, заставляя поперхнуться горькими словами. Святые страдают, прежде чем стать почитаемыми героями. — Ты уже поняла, что произошло, не так ли, Алина? — Догадываюсь, — глухо отозвалась она. Дарклинг кивнул, не глядя. — Анастасия действительно прибыла к больным отказникам, желая помочь прежде всего своему племяннику. Однако чума поразила многих, и даже её развитых сил целителя и ещё одного корпориала не хватало на помощь всем. Тогда она решилась на рискованный шаг: поделиться своей кровью с больными. Её кровь лечила быстрее, чем исцеление с помощью Малой Науки, но и сил забирала больше. В сердце защемило, когда он затих, резанув по ней взглядом. Сама расколотая вечность посмотрела на Алину, а она не смела отвести взгляда. — Быстрее чумы распространяются только слухи. Поэтому когда она прибыла в следующий город после Сортале, горожане уже знали о чудодейственной силе её крови. Обезумевшие от болезни, они набросились толпой на неё и пару сопровождавших солдат-гришей. Анастасию наживую резали, отрывали части тела чуть ли не зубами, пока не осушили полностью. Святые страдают, прежде чем стать почитаемыми героями. Дрожь окатила спину ледяной волной мурашек. Алина знала, разумеется, знала, что большинство святых — талантливых гришей, что были не равнодушны к простым людям — погибло в мучениях. Это не было новостью. Но было что-то в этой истории, что особенно зацепило её: то ли факт того, что церковь укрыла настоящие обстоятельства смерти Анастасии; то ли то, как рассказывал о давно минувшем Дарклинг. Ничто не выдавало в нём переживаний — ошейник звенел догадкой, что эта застарелая рана похоронена под сотней и сотней подобных. — Она была не просто твоей помощницей, ведь так? Знакомый и одновременно незнакомый ей яд пронёсся по венам, когда на вопрос не последовало ответа. Ярко вспыхнувшее чувство — глупое, абсолютно ненужное, необоснованное — Алина постаралась потушить в своих глазах, увидев приподнявшиеся уголки губ Дарклинга. Вот ведь оно: её клинок, которым могла бы оцарапать его извечное спокойствие. Только запамятовала Алина, что такие орудия почти всегда бывают обоюдоострыми. — Как долго она помогала тебе? — не смогла сдержаться от вопроса. — Ревнуешь, мой свет? Расстояния между ними было в полшага и свёрток в его руках, когда Алина подняла голову выше. Запах морозной ночи смешался с её упрямством, на сей раз не смущая. — Просто хочу знать, сколько святые могут прожить бок о бок с тобой. В детстве Алина как-то раздразнила гусей на пару с Малом, за что поплатилась ушибами да синюшными коленками. Сейчас же она словно бы испытывала терпение дикого кота, тягая за хвост, в ожидании: цапнет ли тот, и косточкой тонкой не подавившись, или наглая девчонка ещё не перешла границы дозволенного. — Ты проживёшь долгую жизнь, не сомневайся. Его пальцы заправили выбившуюся из причёски седую прядь Алины и лёгким пёрышком прошлись по скуле. Солнце внутри привычно потянулось к нему, как Дарклинг обернулся. — Хранить письмо столько лет… Не думала, что ты сентиментален. Чёрная фигура отошла к камину беззвучно, никак не среагировав на колкость Алины. Она выжидала, радуясь расползающимся шипам наслаждения, почти как заядлый мазохист. Ненормально было путаться в мешанине эмоций (тем более — по отношению к нему). Но ведь и её жизнь нормальной нельзя было назвать ещё до первого взгляда на Неморе, так что можно было позволить себе эту слабость совсем немного. Наконец Дарклинг повернул голову в её сторону и пригвоздил к полу словами: — Древним не присуща сентиментальность. И, прежде чем она успела даже пикнуть, бросил бумагу в камин. Письмо моментально занялось пламенем, ненасытно пожирая едва видимые строчки на старом пергаменте. На прощание Дарклинг пожелал ей плодотворных поисков и напомнил о завтрашней встрече с министрами. Он растворился в тенях книжных стеллажей быстрее, чем запах жжённого пергамента вплёлся в книжные нотки комнаты. Даже не дал возможности выругаться вслед его спине. С одной стороны, Алине хотелось догнать его рвущимся из неё карающим светом, обвинить в безжалостном обращении с дорогими вещами, потребовать объяснений. С другой стороны… Алина знала, почему Дарклинг сжёг его. Ему не нужно оно, чтобы помнить написанные слова: они наверняка высечены у него на сердце рядом с именем. И он доверил и их ей.