Часть 1

      Осколки стекла были похожи на кусочки огромного лимонного леденца, подтаявшего на солнце. Лью задумчиво склонил голову набок и чуть покачнулся, сидя на корточках. Потом аккуратно постучал по земле — дважды — тупым концом ветки орешника, которую крутил в руках уже четверть часа, и сдвинул кусочек леденцового стекла. Свет чуть преломился, сверкнул яркой, почти болезненной зеленью. Началось. Первыми задрожали ветви. Хрупкие ломкие палочки, лишённые влаги, как скрюченные пальцы, подтягивающие к себе край поля, разом затряслись, с хрустом обламываясь, потираясь друг о друга слезающей серой корой. Небо на двенадцать секунд стало чёрно-белым — странный оттенок серого, а потом покосилось и вернулось в правильные цвета. Сила, бьющая из-под земли, была однонаправленной, подколодезной, ледяной настолько, что уже сейчас зубы сжимались от холода.       «Рыбы не боятся воды, птицам не страшен ветер, лесовик не испугается леса, иди ко мне, я тебя не боюсь…», — забормотал Лью, стараясь дышать по счёту. Ему казалось, что список вещей, которых он действительно боится, давно сократился до двух — ранние подъёмы и дешёвые, клейкие конфеты-ириски, которые могут запросто вырвать вам зуб. Но сейчас ему стало жутковато. А страх — худший помощник в подобных делах, уж лучше проснуться до рассвета и позавтракать кульком самых паршивых, залежавшихся ирисок. Только не бояться, бояться сейчас нельзя. Ветка орешника плясала в его руках, стекляшки ползали по земле почти самостоятельно, как инопланетные насекомые, как солнечные пятнашки, хотя солнце — он знал — скрылось теперь за облаком.       Крикнула незнакомая птица, звуки и запахи дождя наполнили всё вокруг, но самого дождя не было. Стекло заискрилось, искры поднялись над землёй, яркие, белые в середине, голубые по концам, затанцевали, сплелись в круг. Невидимый дождь перешёл в ливень. Лью прикрыл глаза, прислушиваясь к ощущениям — через веки сверкнула молния. Загрохотало, зашатались, ломаясь, ветки переднего края, сминаясь в ком — но ветра не было. Секунда — и светло-коричневую землю разорвало — в самом центре пляшущих искр сверкнул, отражая очередную молнию, тонкий длинный меч, загнутый на конце. Острый, зеркальный, он замер на секунду, а потом рванул вверх, взрывая песок и чахлые остатки травы мощной и чешуйчатой лапой с четырьмя острыми мечеобразными когтями на каждом скрюченном пальце.       Лью резко подскочил, отбежал на пяток шагов, всё ещё сжимая уже не нужную ветку в подрагивающих пальцах, застыл. Запах озона, земли и чего-то горько-солёного был таким ощутимым, что его почти можно было коснуться. Влажные комья и песок летели во все стороны. «Как в блендере», подумал Лью почти без эмоций. У него получилось. Никто не верил — он сам ни гроша не поставил бы на себя, а у него получилось. Во всяком случае, наполовину — точно. Теперь остаётся заплатить. Разрывавшее землю — чудовищное, прекрасное, его и ничьё на свете одновременно, потому что это одно и то же, одно и то же, теперь — было словно соткано из тысячи иголок, из отражений в февральской ртутной воде, из лунной полутьмы такой острой, режущей кожу словно бумагу. С открытыми глазами его было почти невозможно разглядеть, и он их закрыл, продолжая — стараясь — дышать по счёту и не бояться. На секунду задумался, считается ли страх испугаться за страх, но сразу себя оборвал, не считается, нет, не сегодня.       Огромная пасть раскрылась и закрылась — один вдох, один выдох. То, что было внутри, за искрящимися опаловыми зубами, было лиловым, влажным, искрящимся, а выдох пах родниковой водой и немного цветущими кувшинками. Чёрный глаз обратился прямо на него, и Лью ощутил и отбил направленный импульс энергии. Лапа приопустилась, когти клацнули, складываясь, скрипя друг о друга в известном всем жесте: «Склонись». Лью выпрямился. Энергия и уверенность текли через него, как будто он был забытым в кладовке отломанным лучом солнца, который никогда не протирали, но вот — протёрли, и он засиял, обнажая свою бесценность. Лью усмехнулся и отзеркалил жест: «Склонись».       Пространство между ними натягивалось фотографической плёнкой и оплывало бледно-голубыми искрами. Зеркальный коридор, в котором два арлекина танцуют на тонком канате, перекидывая друг другу искрящее ледяной синевой лезвие серпа. Лью чувствовал, что дрожит. Не телом, которое осталось где-то рядом, будто бы в паре шагов — всем собой, «сверкающей сутью», так им об этом рассказывали. Но им говорили: это больно и почти невозможно, смертельно опасно, требует подготовки, которой никогда не будет достаточно. А Лью сейчас было весело. Даже боль была весёлой и острой, как в детстве, когда они дрались с Джейкобом — не потому, что что-то не поделили, а просто от избытка сил, как два зверя, желающих сразиться за первенство. Только не ради выживания, еды или самки — а просто потому, что обоим этого хотелось. По его лицу что-то текло, он замечал это краем ума, не придавая никакого значения. Ему стало почти всё равно, что будет потом, чем всё закончится. Будь его воля, он бы остался в этом мгновении навечно, застыл, как странное насекомое в голубой смоле. Но воля — пока — была не его. «Склонись, — в очередной раз повторил — ударил — Лью, — Ибо воля — моя».       Невидимый дождь затих, онемели деревья, перестало существовать всё, кроме них двоих: Лью и существо стояли, выпрямившись, друг напротив друга, как ожившая молния и сотканный из дождя, и были не массой и не силой, не внешним и не внутренним, а только собой — тем, что живёт за зрачками, яркой крупицей жизненной силы, сосредоточием приобретенных характеристик и историй, нанизанных на спицы первоначальных данных. Поднялась грива — ледяным пламенем она загорелась за тёмной головой, и Лью подумал, что это готовность к атаке. «Хороший был прутик», — подумал он тоскливо, вставая в боевую позицию номер сорок три. Но это была не атака. Чудовищо медленно наклоняло голову. Подчиняясь.