.Пролог.

Ему завтра одиннадцать. Посеревшие кости прикрыты теплым, подоткнутым со всех сторон одеялом. На одеяле черные мокрые пятна от чернил. На нем же пятна от горького кофе и солоноватых слез. Из открытой форточки пробивается прохладный первоапрельский ночной ветерок. Но одеяло греет, не дает ему пробраться внутрь, в кости. Грудная клетка под ним поднимается мерно и ровно, взмывает и падает, словно легкое перышко. Он лежит с прикрытыми глазами – дремлет. Точно пытается дремать, но барахтающиеся в болоте головы мысли громко хлюпают, не давая уснуть.    Ему скоро одиннадцать. Скулы такие же бледные, как и душа, отбивающая тихий ритм под ребрами. Она бьется в такт тяжелому дыханию. Тук… тук. Тук… тук. Он вслушивается в эти постукивания, считает их, словно те превратились в секунды, а сам он – старенькие часы, накинутые тканью. Он долго считает, а мысли тонут и тонут в болоте, уже затихшие, безмолвные. Глаза его начинают слипаться, носом он клюет подушку, такую же теплую и мягкую, как и одеяло.   Вот-вот одиннадцать. Рядом с ним, на той же кровати, лежит брат. Готу всего пять, он жмется к старшему, обнимает его за руку. Личико у него перекошено, нахмурено. Он чуть подрагивает во сне. Дышит чуть рвано, чуть сковано, словно захлебывается слезами… Старший тоже обнимает его, крепко-крепко, прикрытыми глазами смотрит куда-то в лоб, зевает куда-то в плечо… Носом утыкается в теплую робу-пижаму, которая в свете бледной луны сереет.   Сереют и кремовые стены комнатки. На одной из стен висят часы, деревянные, с веселой цветной кукушкой, которую пришлось убрать, запрятать куда подальше, а то она все пугала двух мальчиков, подергивающихся сейчас в кровати, под теплым-теплым, мягким-мягким одеялом, из которого совсем не захочется выбираться под утро.   Кукушка, та, что была когда-то в бесшумных часах, лежит где-то на полке в родительской комнате. Полка высокая, только отец может до нее дотянуться. Когда ее монтировали, он еще позвал дядю, своего брата. Тот был, да и есть, высокий-превысокий. Мальчики тогда долго крутились вокруг него, а он рассказывал смешные истории, поглаживая детей по светлым головам. Родители стояли в сторонке и улыбались.   Совсем чуть-чуть и одиннадцать. Гот всхлипывает сквозь кошмар. Он весь дрожит, кулачками сжимает чужую пижаму. Старший тихонько шепчет ему что-то сквозь сон. Сам не дрожит. Лишь дышит очень тягостно, грузно. Воздух будто бы то выбивают из-под ребер, то, наоборот, он словно силится выдавить полупрозрачную душу, сжать ее, смять в труху.   Старший лишь сильнее жмется к Готу, пытается его поглаживать. И так хилые руки совсем слабнут. Обессиленные, они опадают на чужие плечи, словно осенние листья: они также тихонько шелестят, такие же невесомые, почти ничего не весят. Хрустят под ногами, если случайно наступить. Гот дрожит чуть меньше, хотя все еще подрагивает, ворочается в беспокойном сне.   Осталось совсем немного и одиннадцать. Он снова слушает стук своей души, пытается заполнить опустевшую, вязкую черепушку лишь им. Всхлипы Гота немного выбивают опору из-под ног, из-под тела, осевшего, словно тесто. Он все пытается сосредоточиться, слушая стук, утихающий с каждой секундой. Звук будто уносится куда-то далеко-далеко, меркнет, и вот уже почти бесшумное биение настенных часов слышнее, а звук все летит и летит…   Почти одиннадцать… Душа меркнет. Тело обмякло, лежа на Готе, в теплой, уютной кровати, под одеялом, подоткнутом с такой заботой.   Ему одиннадцать. Опять одиннадцать.     Сейчас кукушка должна была бы выглянуть из своего домика, оглядеть комнатку, что-то уверенно прокричать и спрятаться обратно. Но она в родительской комнате, поэтому в комнате все также тихо, хотя ему уже должно было быть одиннадцать. Гот заворочался в кровати, начал всхлипывать с двойной силой. Под боком у него теперь пустота, лишь пылинки, которыми пропах весь дом ­– его теперь никто не обнимает, и кошмар, со злорадной улыбкой, наконец выпускает когти в детское сознание.   Двенадцать ночи.   Двое взрослых лежат на одной кровати, один жмется к другому, лицо у него мокрое. Второй поглаживает его по голове, что-то шепчет, словно в бреду, и слушает двенадцать тихих ударов часов. Носом он утыкается в чужую макушку и проваливается в долгий сон без сновидений.   ***     Гено сидит на кухне и помешивает воздух в кружке. На лбу испарина. Холодные капельки стекают к глазнице. Единственный видящий огонек зрачка прерывисто мигает, словно старая лампочка. На кухне лампочка сейчас не горит. Из окна льется холодный утренний свет.   Звеньк!   Гено сжимает зубы до хруста. Шумно вдыхает. Он смотрит на ложку, уже прекратившую вертеться по чашке, застыв в миллиметре от края. Гено таращится на нее секунду, потом выдыхает, откидывается на стуле, свободной рукой потирая переносицу. Ложка падает на керамическое дно, снова пронзительно звенькая, а вторая рука взлетает на лоб и протирает его от пота.   Жизнь позвонила где-то час назад. Уже и не вспомнить. Рипер сорвался с постели, словно голодная дворняга, чьи глаза застелило мутной пеленой при виде горячо желанного куска мяса. Вылетев из комнаты, вылетев из дома, он до сих пор не вернулся. Нервирует. Продолжать ждать, надо лишь продолжать ждать…   Гено протяжно вздыхает, почти скуля. Прекрасно. Теперь и он, словно дворняга. Одна дворняга нашла другую, поимела ее, а потом-   Дверь раскрывается, со свистом откидывается назад до скрипа в перьях, а потом также, свистя, оглушительно хлопает. Гено вздрагивает и морщится. Рядом с дверью стоит запыхавшийся десятилетний Рейвен.   – Не хлопай дверями. Сестру разбудишь, – протягивает отец на автомате. Рейвен смешно морщится и презрительно фыркает.   Секунда осознания. Гено распахивает глазницу и смотрит на сына. Тот лишь нетерпеливо кивает и, стараясь тихо закрыть дверь, выскальзывает из кухни. Взрослый бросается за ним, громко хлопая дверью.     Готу совсем недавно стукнуло пятнадцать. Для кого-то это срок небольшой, но для Гота это слишком много. Он слишком вырос. Он смотрит на маленький комочек на руках у отца. Рипер нежно поглаживает комочек по голове. На черепе у комочка написана отстраненность, глазницы пока что закрыты. Ребра, да и все кости, мерно подрагивают при каждом вдохе и выдохе. Комочек дергается и утыкается носом в отцовскую робу. Гот смотрит не мигая. Теперь он за старшего.   Гено и Рейвен приходят совсем скоро. Второй родитель сразу же кидается на Рипера, осторожно обхватывая ребенка руками и прижимая к себе. Из глазницы вытекает скупая слеза, а зубы, снова сжатые, снова хрустят. Рейвен стоит в сторонке и наблюдает за младшим братом, которого почти не помнит. Он сосредоточено хмурит брови, то ли из-за ревности, то ли из-за попыток вспомнить хоть что-то… Гот невольно улыбается. Помнится, и тот, что сейчас в крепких объятьях Гено, хмурился точно также, забыв какую-то неважную чушь… На плечо Рейвена опускается рука. Скелетик озадаченно смотрит на брата. Но Гот лишь вздыхает, приобнимая младшего.   Из спальни доносятся аккуратные, тихие шажочки. В густой тишине они – гром средь ясного неба. Гено в мгновение напрягается, порываясь снова уложить проснувшуюся и, так не вовремя, – хотя вовремя и не бывает, – захворавшую Шино. Он уже протягивает ребенка Риперу, но тот останавливает его мотком головы. Из спальни слышится легкий кашель. Одноглазый скелет вновь сжимается в напряжении. Рука мужа падает ему на плечо, а сам Рипер немигающим взглядом взирает на дверь в спальню. Легкий кивок куда-то в сторону, скорее себе, чем кому-либо еще, и смерть без косы скользит в спальню, бесшумная, словно полупрозрачный дым.   Ребенок на руках ворочается. Гено отрывает глаза от тени, проскользнувшей в их спальню, и трепетно поглаживает сына по голове. Морщась сквозь беспокойный сон, мальчик напрягается… Расслабляется и оседает на руках, словно тесто… И…   Он открывает глаза. Перед ними все еще мелькают обрывки из прошлого, давно прошедшей жизни. Братья в них будто рассыпаются, размываются, пока картинка совсем не теряет своих очертаний, превращаясь в рябь. Он смаргивает остатки дремы и поднимает сонные зрачки-вопросы к знакомому лицу, которое он не забудет ни в этой жизни, ни в следующей. Никогда.   – Папа...? – вяло шепчет он, хмурясь, пытаясь что-то вспомнить. На щеку падает одинокая слезинка.   Гено расплывается в отчаянной счастливой улыбке…   – Звезды, Инки, мальчик мой… – шепчет он, прижимая ребенка к себе.   Инк цепляется за отцовский свитер тонкими пальчиками. По щекам текут тусклые цветные слезы.   – С возвращением, – слышится где-то сбоку. На черепок падает все такая же мелкая Готовская ладонь. Он совсем не вырос…   Инк вяло улыбается.   Сегодня ему снова пять.