Часть 6

      Третий день пути выдался особенно жарким, и солнце неумолимо пекло, ни на минуту не скрываясь за облаком, не давая покоя долинам Спалаада. Лишь изредка встречались рощицы диких груш да раскидистые пихты, которые могли укрыть путников на время от жары, но после путь надо было продолжать. Обычно такие дни здесь считались переломными, и после них наступал более умеренный и влажный сезон, предшествующий зиме.       К вечеру утомлённый отряд дошёл до крутого каменистого ущелья в четыре роста глубиной, по которому бежала небольшая речка, а по зелёным склонам на той стороне паслось крупное стадо коров. Для Мнелопены это была граница знакомого ей мира — на ту сторону она ещё никогда не ходила. Через ущелье вёл крепкий бревенчатый мост из бука, а у подъёма на него стояла двухэтажная гостиница из белёного самана с конюшней, сараем и пасекой в посадках тополей и кустарников. Такие постоялые дворы были разбросаны по Спалааду тут и там, служа убежищем торговцам, охотникам и прочим, кто долгими неделями скитался по этим безлюдным краям. Следует сказать, что даже среди отпетых разбойников действовал негласный закон: гостиницы не грабить, ибо их польза признавалась каждым жителем как общий колодец в деревне, в который плевать негоже, как бы груб и неотёсан ты ни был. А ну как тебя, измождённого от долгого пути или раненного в лихой драке, завтра приютит и спасёт добрый хозяин такого двора где— то в глуши?       Во дворе было всего три человека: пастух в овчинном жилете, точивший длинный нож, поодаль пьяный мужчина храпел у корыта с водой, и коза слизывала медовуху с его лица. У входа под навесом сидел купец, судя по одежде, вероятно, с запада, из степи.       Прежде, чем отряд успел посовещаться относительно того, стоит ли заходить, и не разведать ли сперва — а ну как Иаглаф с бандитами сейчас там и можно застать их врасплох или устроить засаду, — Гюрз бросил ножны с мечом за плечо и повёл коня аккурат к гостинице. — Ты куда!? Давай сперва хоть обсудим! — Окликнул его Мавл. — Обсуждай, Рыжий, а я хочу выпить и заночевать наконец под крышей. — Ответил Гюрз в своей манере, отсекая всякую возможность спорить.       По правде, Мнелопена и сама была не прочь наконец провести ночь под крышей, поухаживать за собой и поесть как следует. Крестьянская жизнь, хотя и требовала умения переносить и усталость, и неласковый быт, но накрепко приучала к некому постоянству и оседлости, а потому походные условия давались Мнелопене очень тяжело.       Спутникам ничего не оставалось, как последовать за Гюрзом, и тот первым распахнул дверь. Разговоры и смех в зале гостиной тут же смолкли. Гюрз замер в дверном проходе, а гости уставились на него. Десятеро воинов из пешего патруля сидели вокруг большого очага на полу, сложив копья и щиты рядом у стены. Большинство из них были местными, молодыми спаладянами, но с ними служило и несколько смуглых наёмников откуда— то с юга: один мускулистый вояка из Марорка, голый по пояс, с длинными волосами— косичками, заплетёной бородой до груди и секирой на коленях, несколько человек с побережья, кажется, бывших матросов, а руководил всеми офицер среднего чина, уже седой и бывалый. Всё, чего теперь хотела Мнелопена — выйти, закрыть дверь и сделать вид, что они не попадались на глаза этим рубакам, а пристанище для привала найти как и прежде, где— нибудь в рощице вдали от чужих глаз. — Доброго дня! — Поприветствовал их Мавл прежде, чем Гюрз открыл рот, — Найдётся ли для нас ужин и свободные комнаты? День был больно тяжёлый, хотим отдохнуть как положено. — Найдётся, отчего не найтись. — Откликнулся старый офицер вполне дружелюбно, — Уж девушке точно предоставим лучшее место, но и вас, молодые люди, не обидим. — Уж не обидьте. — Буркнул Гюрз, сел за свободный стол и кивнул владельцу, — Пива и поесть. Остальные сели рядом с ним: Мархалад — нарочито самоуверенно, остальные — осторожно поглядывая на соседей, вооруженных до зубов. Впрочем, вечер не задался сразу. Мавл уступил скамью товарищам, так что ему самому теперь было сесть негде. Он подошёл к табурету, на котором лежала в кожаном чехле палица и меховая шапка того марорца с косичками. — Простите, не могли бы вы уступить табурет? Но тот только нагло улыбнулся, и, вместо того, чтобы перенести вещи и уступить, специально закинул на табуретку ещ и свои ноги в сапогах. Мавл растерянно оглянулся на товарищей, не зная, что делать дальше и ища поддержки. И нашёл. Гюрз вскочил и навис над марорцем, перекошенный от гнева: — Тебе, макака, сказано человеческим языком убрать свои шмотки. Марорец молча уставился на него и положил руку на нож за поясом. — Какого чёрта на меня пялишься? — Прорычал Гюрз, затем шагнул к марорцу, а тот, в свою очередь, тоже вскочил на ноги и встал к Гюрзу вплотную, — Я спросил, какого чёрта ты на меня уставился? — Хватит! Ну, всё, прекратили. — Офицер взял соратника за руку и оттащил от Гюрза, как разводят двух задиристых собак, пока они рычат и скалят зубы, но ещё не успели начать драку. — Отдай табурет, а вещи переложили в другое место.       Вечер, очевидно, начинался дурно, а Мнелопена думала о том, как же им теперь спокойно спать в этой гостинице, если она разругались с толпой вооружённых мужчин, которые, по всей видимости, тоже собираются здесь заночевать. Расстроенный хозяин принёс им ужин: гусь глиняном горшочке с овощами и чесноком, ржаной хлеб и овечий сыр, а также пиво и черноплодное вино, не крепкое, но плотное и жгучее.       Мавл сел рядом с Гюрзом и поставил ему кружку пива. В Спалааде варили, в основном, ячменное светлое пиво с большим количеством местного сорта достаточно грубого хмеля, подчас таким, что чужаки от горечи и терпкости гримасничали и кашляли, однако по всеобщему признанию, как местных, так и чужеземцев, для желудка оно обладало самыми целебными свойствами. И, не то слух, не то правда, но спаладянские воины в Генопейских армиях реже прочих страдали от разных недугов военного похода потому, что всегда брали с собой изрядный запас бочонков. — Будем помогать каждому встречному — придётся идти вдвое дольше. — Сказал Мавл, — Ну а бдем задираться с каждым встречным — наш путь продлится всемеро. — Не люблю марорцев. — Ответил Гюрз. — А я и не знал про такой народ. Чем они тебе не нравятся? — Тем, что ведут себя, как мартышки, которых для чего— то обучили людской речи. Думаю, примерно таково и происхождение их народа. Мавл удержался от замечания насчёт того, что Гюрзу не нравился ни один народ, о котором бы ни заходил разговор. Однако он понятия не имел, что сподвигло Гюрза вступиться за него: то ли желание лишний раз закуситься с марорцем, которого он невзлюбил с первого взгляда, то ли его природная склонность к хаотичным и неоправданным решениям. — А куда вы идёте, на запад? — Поинтересовался всё тот же офицер, пытаясь разрядить обстановку, — Мы вот объезжаем эти края, потому что вокруг моста, как говорят, давно шастает стайка людоедов. — На запад. — Подвтердил Мавл. — Да! Есть тут отряд нехороших людей, грабителей со самхитионом во главе, а нам приказано их выследить. — Встрял Мархалад. Офицер и его люди с сомнением оглядели их отряд, где на воинов более— менее походили только двое. — А ведь этот отряд здесь проходил тем полуднем. — Сказал человек с бородкой, заплетённой в косу, голый по пояс и с белесыми шрамами на жилистых руках, — С большим таким возом. — Тем полднем… — Прошептал Мавл, — Ненамного отрываемся, ребята. Они продолжили есть и шёпотом обсуждать дальнейший путь: оказывается, до Иаглафа было рукой подать, и, как ранее они и предполагали, далеко бандиты со своей поклажей уйти не успели. От еды, вина, и от дружелюбия того командира Мнелопена расслабилась и стала ощущать себя уже куда более уютно, но её тревожило, что тот человек в шапке снова и снова бросал на неё взгляды. Она уже думала сообщить об этом соратником, как наконец человек встал и спросил. — Мнелопена? Вы ведь Мнелопена, я прав? Внутри у неё всё оборвалось. Предположения возникали в уме одно за другим, но самое страшное и было самым правдоподобным: Иаглаф попросту заплатил им за головы преследователей. — Верно, — Ответила она и переглянулась с соратниками, видя, как напряглись Гюрз и Мархалад, — А как вы меня узнали? Вас— то я, по правде, не припомню. — Я вашего отца знал, ей— Богу знал, и о вас он мне рассказывал — ну как вы похожи! Он мне дал ссуду в период, когда я погряз в долгах, а потом и проценты не попросил, только сумму. Такое не забывается, любезная Мнелопена. Меня Анкрай зовут. На взгляд Мнелопены, выглядел он совершенно по— разбойничи, но сейчас широко улыбался белой улыбкой, а оружие оставил в стороне. — Слышали, парни? Чтобы больше не писка в сторону уважаемых гостей! — Сказал он своим, хлопнул в ладоши и потёр руками, — А вы, Мнелопена, чувствуйте себя в полной безопасности. Более того, я предлагаю, нет — прошу завтра задержаться подольше. Очень хотел бы послушать о судьбе вашего отца и вашей, и, может, помочь чем могу, ведь по долгам надо платить… — Рада бы, но, увы, торопимся снова в путь, так что ни свет ни заря выйдем отсюда. — Неужто так спешите? Задержитесь да отобедайте с нами, а после обеда выдвинитесь в путь. — Сказал Анкрай. — Тебе— то какое дело, где мы отобедаем? — Спросил Гюрз. — Не злитесь, вояка, что нам проку от вашего привала? — Анкрай не разозлился, даже заулыбался, — Хотите, идите дальше. — Хотим и пойдём. — Ответил Мархалад. — Как бы то ни было, я не отплатил вашему отцу долг, большой долг, и от этого мне неспокойно на сердце. По правде говоря, я и сам не знаю, как мне этого сделать: деньги у меня водятся, но не в таком количестве… Да если на то пошло, я могу впрячься завтра в ваши тюки носильщиком! Мнелопена, испытывая сильное облегчение, засмеялась, и даже успела себя отругать за дурные мысли об Анкрае, который всего— навсего своим обликом произвёл на неё дурное впечатление. — Не надо, Анкрай! Давайте вы лучше как— нибудь заглянете в наше поместье, не сейчас, конечно, а, скажем, весной, там и поговорим. Но ваша верность слову и долгу очень похвальна, правда! — Я пережил многое и многое повидал, милая девушка. — Снова улыбнулся Анкрай и погладил бородку— косичку, — Я месяц скрывался в пещере от черноликих племен на колесницах, питаясь только диким медом, глиной и водой, я сражался против воинов, которые носят доспех из панцирей огромных насекомых, я заработал баснословные деньги на продаже свинца в Орфиде, а затем прогулял все за три ночи, я видел острова, где население находится под гнётом гигантских птиц и поклоняется им, как жестоким богам, и женщины умоляли меня забрать с собой их дети, чтобы те росли, не зная этих страданий. — О, да, этих историй по пятому кругу мы слушаем вот уже который месяц. — Проворчал офицер. — И вот, повидав в жизни много добра и зла, оказавшись здесь, я понял, что есть три святых закона, которые я ни за что в жизни не переступлю: не прогоню от порога гостя, не обижу слабого и не удержу плату работнику. Напряжение в зале после ссоры Гюрза с марорцем совсем спало, и спаладянский конвой даже стукнулся чашками с вином и пивом с отрядом Мнелопены (кроме самого Гюрза, который, напоследок бросив тяжёлый взгляд, ушёл спать). — Спите сегодня спокойно. — Сказал уже повеселевший от хмеля Анкрай и поднял новую чашку как тост, — Потому как всякому, кому вздумается потревожить ваш покой, придётся сперва переступить через меня. — Думаю, девушка, вам лучше лечь отдельно ото всех — вон в том сарае на стоге сена. — Сказал офицер, — Уж простите, что отселяю вас в столь неудобные для молодой госпожи условия, но пусть лучше так, чем с толпой лихих мужланов. А у входа я усажу двух ребят, в которых больше всего уверен. — Спасибо вам. — Сказала Мнелопена с искренним теплом, — Я сама как то об этом и не подумала. — Отсутствие подозрительности суть черта доброй души, но доброта добротой, как говорится, а… Словом, найдёте там себе место на сене да и спите спокойно. — И клянусь, — Широко улыбнулся Анкрай и подмигнул ей, — Всякому, кто вознамерился потревожить ваш покой, сперва потребуется переступить через меня. А в Спалааде отнюдь немногие на это решатся. И Мнелопена действительно заснула спокойно на душистом сене, и свежий ночной ветер задувал в щели меж досок да тихо вздыхали и ворочались телята в пристройке за стеной.       Её разбудил грохот от ударов кулаком в ворота, так, что она подпрыгнула на сене. — Мнелопена! Вставай. Мавл был хмур и встревожен, и у Мнелопены сразу закралось недоброе чувство. И, как выяснилось, не напрасно. Едва она вышла из сарая, растрёпанная и заспанная, как увидала тело одного из южных воинов, того в овечьей шапке, со страшными ранами от меча на голой груди. Далее у воза был ещё один убитый, а третий лежал лицом вниз на окровавленных буковых брёвнах, и Мнелопена вспомнила, как одной ночью степная рысь забралась в курятник их поместья, а утром отец ходил и собирал тушки истерзанных птиц, разбросанных по участку. Страшная догадка посетила Мнелопену и сразу подтвердилась: Гюрз стоял поодаль с мечом в руках над телом марорца, невозмутимый и спокойный. — А где Анкрай? — Подошла к нему Мнелопена. — Там лежит. О прочих не спрашивай: все разбежались в ночной заварушке. — Заварушке… Хорошее словечко ты нашел. Бойне, вернее сказать! Зачем ты его убил? — Дрожащим от гнева голосом проговорила Мнелопена, — Так и не смог простить ему вечернюю ссору? Его люди были грубы, но драку спровоцировал ты! Невозмутимый Гюрз вытирал свой бронзовый меч тряпицей. — Да живой он. Если хочешь, поди да поговори с ним. — Он со своими людьми нас всех повязать хотел, а Гюрза и вовсе зарезать. — Сказал Мархалад, который, несмотря на воинственный настрой, сейчас тоже был обескуражен ночной резнёй, — Да только тот положил вместо себя тюк сена под кабанью шкуру, будто сам спит под одеялом, и марорец ударил топором. — Ага, ударил, — Гюрз подошёл к Анкраю и ткнул его носком сапога в лицо. — Ударил ведь? Анкрай лежал на земле, головой на мотке руна, держась за сквозную рану в бедре. Судя по всему, его рана была хоть и тяжелой, но не смертельной. — За что? — Спросила Мнелопена, без злости, а, скорее, с досадой и искренним недоумением, — Ты же кров нам дал, сам пригласил заночевать. Клялся в гостеприимстве и доброте. Тебе денег за нас пообещали? — Ты и меня понять должна, спаладянка… — Проговорил Анкрай, глядя ей в глаза с испугом, но и с ожесточением, — Это же сам Гюрз из Скемерана, а за голову его дурную многие там, на востоке, дают такую деньгу, за которую, скажу я тебе, покупается домик да с виноградником, конюшней и прислугой в смоковной роще. А с вами ещё и малаштодцы, и если и этих двоих взять в плен, то присовокупи к моей награде достойный выкуп. Ну а за тебя, дорогая моя, приплочено уже самим Иаглафом, который здесь прошёл рано утром того дня... Вернее, не за тебя даже, а за кровь любого преследователя, что ни пойдёт по их следу. — Ага, одним словом, не компания, а ходячие мешки с золотом. Ну как тут не попытать счастья? — Сказал Гюрз, — Только Рыжий у нас чист, как девичья слеза. Слышишь, Рыжий? За тебя ни гроша не дают. Мнелопена растерянно смотрела на Анкрая, совершенно обескураженная и потрясённая, не зная, что и сказать. — Так что права ты, спаладянка — мною двигали деньги, человеческий порок от века и до века. — Продолжил Анкрай. — Всё я тебе рассказал, и рассказал честно, как есть. Теперь и ты, красавица, за правдивость мою прояви милосердие и сохрани мне жизнь. Не хочется мне умирать, страсть как не хочется. Мнелопена сразу поняла, что казнить этого человека она не сможет, хотя он ей и враг, и сам ещё час назад хотел её убить. И одно дело, когда с твоим соперником расправляется кто— то за тебя, не спросив, а другое — самой нанести удар, пускай даже чужою рукой и чужим мечом. — Он сам— то живой, а вот начальнику своему пощады не дал. — Заметил Гюрз и провёл лезвием плашмя по голове Анкрая, явно упиваясь его страхом, — Зарезал, когда тот хотел защитить нас, своих гостей, которым дал кров. В том, какую сторону он занимает в суде над заговорщиком, не было никаких сомнений. И впрямь — один его удар и месть свершилась, и меньше стало в Спалааде на одного плохого человека, и крепче можно спать ночью. И не за тем ли самым идут они сейчас, преследуя Иаглафа: чтобы точно также, в конце— концов загнав его в угол, заколоть мечом и утолить кровавый голод мести? Иаглаф, Анкрай — какая разница? Они запросто могли бы оказаться на месте друг— друга, и их бесчеловечная натура привела бы к точно такому же исходу… Мнелопена тряхнула головой, прогоняя эти мысли. Она ужаснулась тому, что в её уме вообще могли прозвучать столь демонические слова. Однажды она, будучи ещё ребёнком, с невинным любопытством спросила у отца, убивал ли он когда— нибудь, на что отец сперва ничего не отвечал, а потом сказал, что как бы судьба Мнелопены не обернулась, она не должна выносить суд над жизнью другого человека. Что в нужный день в нужный час Господь Творец призовёт его к ответу и Сам вынесет суд человеку, и доброму, и злому, и не в нашей власти карать и миловать этот мир. — Один он угрозы не представляет, даже если бы и не был ранен, а с такой раной и подавно. — Сказала она, — Пусть идёт себе на все четыре стороны. От слов Мнелопены лицо Гюрза перекосило, будто он съел лимон, но видимым усилием воли он сумел удержаться от того, чего отчаянно желал. Он медленно, с шелестом бронзы убрал меч в ножны. Анкрай выдохнул, откинул голову назад и закрыл глаза; вид его выражал такое облегчение, что, вероятно, сейчас он переживал своё второе рождение. — Возрадуйся, ибо ты напал не на людей в здравом уме, а на компанию добреньких святош. — Сказал ему Гюрз с издёвкой, — Именем спаладянской пастушки ты помилован, прощён и отпущен на все четыре стороны. Потом вдруг метнулся куда— то в сторону, сунул руку в траву и поднял за хвост серую спаладянскую гадюку. — Мы же договорились, что оставим его в живых! — А я его и не убью. — Тогда что ты делаешь? — Пускай пока полежит, подумает о жизни, небом полюбуется. — Гюрз положил змею марорцу на грудь, а она свернулась клубком и так и осталась лежать, словной домашняя. — А нам надо быть уверенными, что ему не захочется вскочить и пуститься в погоню в ближайшее время. — Но если… — Я не о тебе забочусь. — Со злостью сказал он, — Это за мою голову дают столько денег, что на них вилла у моря с овцами покупается. Так что мне будет спокойнее, если знать, что этот щегол по моему следу уже не пойдёт.       Отряд ехал через поле, и кони рассекали грудью траву, как корабли среди морских волн. Солнце скрылось за облаками и над равнинами гулял ветер, но всё же было тепло и душно, и от влаги одежда липла к телу. Холмы вдали на севере казались совсем невысокими, но на вершинах некоторых из них белыми шапками лежал снег. Мнелопене всегда казалось это удивительным, и она никак не могла себе представить, каково это: начать подъём в жаре, а на вершине уже мёрзнуть так, что приходится кутаться в меховой плащ. Сама она никогда в холмы не ходила и уж тем более не покоряла их вершины — в детстве под запретом отца, а когда повзрослела уже и сама осознала опасность этих мест. Какие— то самые отчаянные из спалядян—пастухов, конечно, селились в холмах или в предгорьях, собирали в горах мед и пасли скот, но все такие смельчаки хорошо дрались и обладали исключительно стойким нравом. Мархалад в пути играл на трофейной марорской флейте, вернее сказать, пытался, и звуки, которые он извлекал, больше походили на стоны охрипшего козла. Впрочем, он не унывал, только время— от— времени протирал мундштук рукавом, разминал пальцы и снова брался дудеть. Мавл молча любовался видами, погрузившись в свои мысли, а Фослюр пребывал в унынии и потрясении, и потому тоже молчал. Говорил только Гюрз, правда, сам с собой и под нос. — ...мы все ему говорили, что с Альприной ему счастья не будет, да и её отец сразу дал от ворот поворот. — Бубнил он, — Если бы он тогда не струсил и пошёл на войнушку вместе с нами, то, конечно, его бы и уважали побольше, а так — ну что у него за душой? Торговля— то более— менее пошла, но там же настоящие мореходы, по сто талантов груза, возили галерами специи и смолу, артели побережья это вам не шутка… А он продавал попугаев, тьфу ты, одни медяки да серебро в кармане… Потом Гюрз замолчал, и, вздохнув, произнёс: — Эх, какие ж в Скемеране сочные девки, пускай и дикие, как горные кошки. Но убив пару огров и показав, что хорошо дружишь с мечом, ты для них становишься как мёдом намазан — вылижут от и до. Убедившись, что никто не в настроении и слушателей у него нет, он тоже смолк и задумался о своём. — Неужели здесь и впрямь никому нельзя довериться? — Пробормотал Фослюр, заговорив впервые за сутки, — Что ж за край такой, где каждый встречный — тайный либо явный разбойник? — А ты сам подумай, — Сказал Мархалад, убрав, наконец, флейту, чему Мнелопена тайно порадовалась, — Самая благополучная часть Спалаада — южная; в средних землях проживает больше всего земледельцев и ремесленников, ну а тут, на спалаадском севере — либо самые отчаянные, либо те, кому нужно прятаться от общества людского. — Справедливо. Это было правдой. Южный Спалаад был сравнительно цивилен: сказывалась близость величайшего из городов Плетогена и других крупных полисов, многочисленные сухопутные торговые пути, более мягкий климат и удалённость от враждебных гор. Местные болота также давали железо, хотя и невысокого качества. Столица края, Колхевна, была весьма примечательным городом: хотя она и была не богата, от славной старины ей достались каменные дворцы и хорошие мощёные улицы, могучие колонны и стены. В войнах Колхевна, имевшая мирную репутацию, показывала доблесть и стойкость, а век тому назад дала бой самому Плетогену, восстав против непосильных податей на войну с народами побережья. К югу от Колхевны пролегал второй по величине торговый путь с востока на запад: туда везли изумруды и асфальт из Газафата, парминский шелк, эмаль, фарфор, бумагу и измерительные инструменты из Тибла, обсидиан, посуду и серу из Огофеты, медь, бронзу и боевых псов из Рахдода, одежду, масла и украшения из Сихореи, великолепных коней страны Параманд; через этот путь включалась в торговлю с материком даже далёкая Солнечная Ахавия, чьи благовония и мечи считались одними из лучших в мире, равно как был спрос и на обезьян и яды страны Ибеш и халюдские лечебные грязи. Всё это уходило на север и запад, в самые далёкие страны до самой морозной Имметриды, а взамен на юг шли караваны, гружёные ценнейшим великаньим волосом и конопляным канатом, зубровым рогом, пушниной соболя и лисицы, железом, животным жиром и янтарём. Колхевна стояла не на самом пути, но купцы в неё заходили, чтобы сбыть часть товаров, а приобрести за недорого отборную телячью кожу и изделия из стекла. Кроме того, считалось, что вода в Спалааде уникальна, потому что течет через мел и известь, и потому не только безвредна сама, даже если пить ее без кипячения из ручья, но и может лечить желудок. Северный же Спалаад был дик и малолюден, а государством ценился только как главный поставщик кож, некоторых самоцветов и стекла, пускай мутного и грубого, но зато очень дешёвого. В последние годы цена на него упала настолько, что даже бедняки и жители предместий полисов стали стеклить свои жилища. Поговаривали, что в холмах также есть брошенные двести лет назад серебряные рудники, хотя Мнелопена считала, что это всего лишь слухи, потому что все те мужчины, кто ходил на разведку в поисках серебра, если и возвращались, то всегда с пустыми руками. Отец Мнелопены и путешественники иногда говорили, что Спалаад считается чем— то вроде окраины цивилизованного мира, и вне его границ царит уже полное беспросветное варварство. Глядя на Гюрза, который вырос не в Генопеи, а в землях за её пределами, и слушая его рассказы о других царствах, Мнелопена начинала верить этому.       — Вы не подумайте, я спаладян уважаю. — Говорил Мархалад на привале у пастушьей хижины, где хозяин угостил их коровьим сыром и печёными каштанами в меду, — Хотя они и улыбаются от силы пару раз в год, но люди прямые и честные. Да мне, честное слово, такой нрав милее болтунов Фарфариза, торгашей из Плетогена или злыдней из Сихореи. — Поулыбаешься тут. — Пробормотал Мавл. Путники заговорили о родных краях, стали вспоминать своих родителей, случаи из детства. Мархалад показал большой порез на руке и поведал, что в Малаштоде у знатных людей — в особенности среди буйной молодёжи, — популярны бои на ножах, которые практикуются среди мальчишек, бывает, и с тринадцати лет. Делается это, разумеется, вдали от взрослых; взрослые, в свою очередь, для вида всячески это порицают и дело может дойти даже до порки, но в душе глубоко горды сыном, который, на их взгляд, таким образом воспитывается настоящим аристократом. — А если не участвовать в таком поединке? — Тогда жить будет сложнее, — Ухмыльнулся Мархалад, — Будь то заключение торгового контракта или внимание какой— нибудь миловидной барышни, всюду ход дадут, прежде всего, парню с ножевой раной. Фослюр, его соплеменник, ничего не сказал, но машинально поправил рукава кофты: шрамов от ножей у него, видимо, не было. — Ну и варварство. — Подивился Мавл, — А если в тринадцать лет паренёк лишится глаза в такой драке? Дурная традиция, скажу я тебе. Мархалад сразу нашелся с ответом: — Да уж, а вот заставлять молодых парнишек сражаться со злобными людоедами по центнеру весом, чтобы эти бедолаги смогли считаться в своей деревне зрелыми мужами — это, конечно же, верх благоразумия. — И вправду. — Признал Мавл, — Но для нас— то, пастухов, убивать людоедов — это насущная необходимость. — Для нас тоже. Вы живёте среди злобных людоедов, и поэтому учитесь сражаться с ними. Мы живём среди злобных людей, а значит… Он постучал себя пальцем по располосованной руке. — Гюрз, а ты откуда родом? — Спросила Мнелопена. — Я сын строителя галер из Троплимея и служанки— ковроткачки, рабыни из Рахдода. В Троплимее и родился и жил лет до одиннадцати. Мархалад позади отпустил какую— то колкость, мол, это многое объясняло: Троплимей считался городом неотёсанных мужланов, плотников и матросов, а Рахдод имел славу самого дурного места в доброй половине всего мира. — А что ты не перенял ремесло кого— то из родителей? — Отец меня учил судостроению, но потом он умер от ожога медузы, когда в одной из бухт Гранитного моря ловил с матросами крабов на еду. Мать спустя два года вышла за другого, а я ушёл из дома. — Он рассказывал об этом равнодушно, словно вспоминал, как сходил на рынок купить мёду. Потом поднял голову и ухмыльнулся, — Ну, и пошло—поехало. Мнелопена испытала печаль от этого рассказа и впервые задумалась о том, что Гюрз, наверное, тоже в какой-то мере стал жертвой безумной и злой судьбы. Повернись его история ещё в детстве хоть малость иначе, и кто знает - может, сейчас он был бы образцовым семьянином, кротким с близкими и добрым к чужакам.       Тем временем у Мавла и Гюрза кипел новый спор, что потихоньку становилось доброй традицией этого путешествия: — Чего ещё ждать от их племени? Не люблю фарфаризцев. Жрачка, вино да арфа с утра до вечера — вот и весь фарфаризец. Как и черномазых парамандов, тоже не люблю их: с ними хвастовства в разговоре услышишь больше, чем слов по делу. — Есть в мире народ, который тебе по нраву? — Поинтересовался Мавл. — Да! — Оживился Гюрз, — Видал выходцев с далёкого севера и из царства под названием Ховфремиз — ничего ребята. Хотя, сказать по правде, тоже так себе. — Понятно. — Рыжая пичуга! — Гюрз уловил яд в его голосе, — Ты хочешь сказать, что я мало свет повидал, что я с инородцами не ночевал в одной хибаре, не ел с одного стола? — Я хочу сказать другое: ты огульно ругаешь незнакомых тебе людей, а ведь как знать: завтра тот самый гадкий тебе чужестранец не протянет ли тебе кусок хлеба, когда ты будешь голодать? — Не протянет. Тот же марорец если хлебом и поделится, то только чтобы пырнуть тебя ножом, пока будешь жевать.       Мавл грустно вздохнул и поправил рюкзак: кожаные лямки изрядно натёрли ему плечи за время пути, как и всем остальным. Но Мнелопена снова отметила, что именно Мавл и Гюрз двое не жаловались на ссадины: первый из упрямства, второй из привычки. По травянистым долинам они шли весь день, и пейзаж не менялся нимало. Разговор не клеился, а следов обоза было не видать ни среди трав, ни на утоптанной дороге, так что остаток дня отряд прошёл в молчании.