Часть 11

      Настоящие злоключения, как оказалось, были ещё впереди и начались вечером двадцать седьмого дня, когда караван переправлялся по бревенчатому мосту через широкий овраг, на дне которого шумела и билась о камни бурная речка, бравшая своё начало в холмах. Позади на горизонте показался конный отряд, который быстро нагонял купцов, и вскоре на роскошных попонах, плащах и накидках стало можно различить символы Сихореи — крылатые львы и быки, клыкастые пучеглазые мурены, рогатые нимфы и русалки с медными трубами. — Руби мост, мужики, если жить хотите. — Проговорил Роммон из Вюльма, торговец зубровым рогом, — Когда идут за тобой из Сихореи, то это либо для того, чтобы ударить тебя в спину, либо чтобы срезать кошель с пояса, либо забрать у тебя твою женщину.       Спорить никто не стал: застучали топоры, менее чем за десять минут были срублены бревенчатые опоры, и мост со скрипом и грохотом осел и развалился, его обломки понесла горная река.       Криками с того края южане остановили караван, требуя переговоров. Вёл их человек по имени Огг, очень смуглый мужчина неопределённого возраста; худой, словно иссушенный жарким солнцем своей страны, с редкой козлиной бородкой и недобрым взглядом глубоко запавших темных глаз. — Давайте поговорим! — Крикнул он, не слезая с коня. — Зачем мост срубили? Ай, хороший был мост! Но мы никаких злых мыслей на вас не имеем, только вот вольно или нет, но вы, славные купцы, укрываете преступников, что причинили обиду городу Сихорея. — Как же, не имеют… — Проговорил тихо Пенивек, держась за секиру с длинным древком, притороченную к седлу.       Люди каравана позади шептались и шуршали тентами и мешками, также готовя оружие, но пока что не доставали его в надежде на мирный исход. — Смотрите сами: если бы я пожелал вас убить или пленить, то для чего вот так стою и говорю? — Продолжил Огг, — Со мной опытные смелые воины с хорошим оружием, а вы всего лишь торговцы… Пускай и отчаянные храбрецы, в этом у меня сомнений нет. — Уж простите, но мы уже отучены горьким опытом так просто идти и говорить с людьми Сихореи, потому что под бархатом ваших речей всегда укрыт ядовитый скорпион вероломства! — Крикнул Дольф им в ответ. — Давайте разойдёмся каждый своим путём с миром.       Тут вперёд из числа южан выступил настоящий исполин, каких не видывали: росту в нем было более двух метров, руки толщиной со взрослую сосну и грудина, как винная бочка. Он облачился в могучий пластинчатый доспех из стали, который, однако, стеснял его также мало, как простая тканевая рубашка. Великан опёрся руками на громадный щит, украшенный рисунком ветви хмеля с сочными шишками, и широко расставил свои могучие ноги— колонны. — Имя моё — Лемовинген из Рабехалата, и я — лучший воин всего Юга, отсюда и дотуда! — Прогремел он, — Я убил сотни сотен, и нет во всём мире меча, которому я по силам. Я казню из вашего числа всех мужчин, порублю детей мечом и уведу женщин в рабство, где они света белого от членов не увидят! — Что за человек начинает переговоры с угроз? — Ответил Дольф, и Мнелопена про себя восхитилась его стойкостью и самообладанием. — А ты, хоть и велик, но падешь от стрелы равно как любой другой воин. Знай, что мы смачиваем свои стрелы мякотью степной дрёмы, потому и одной раны хватит, чтобы ты не прожил и двух дней. Но отчего не переговорить мирно и не уладить наши разногласия словами? Мнелопена, по правде, в этом сомневалась: степная дрёма могла убить взрослого мужчину только в большой порции, а этот исполин, поди, и не чихнёт от яда, да и стрелы для него, вероятно — что иголки. — Отравленные стрелы вам не понадобятся, как и любые другие стрелы, потому что мы только хотим убедиться, что вы не укрываете беглых рабов. — Примиряюще поднял руку Огг, — Мой верный воин несколько раздосадован, но уверяю — настроены мы мирно. Как только мы поймём, что вы не помогаете беглецам, то тотчас оставим вас в покое. — Не слушайте их! — Олофирь подошла и потянула Дольфа за плащ, — Слово сихорейца пусто и ничего не стоит; найдя у вас рабов, они вас перережут, а если не найдут, то сделают рабами вас самих. — Олофирь, а вот и ты! Маленькая змея, думала сбежать от своих хозяев? — Воскликнул Лемовинген своим оглушительным голосом, — А я уже испросил дозволение на то, чтобы ты стала моей личной рабыней, когда вернём тебя назад. — Слушай, старик, а на что тебе эта девчонка? — Поддержал Лемовингена один из его воинов, — Нам вот она здорово насолила и заслуживает наказания, а для тебя она так, чужачка и обуза. Мнелопена и Мавл переглянулись. Выходит, Гюрз был с самого начала прав: приютив девушку из Сихореи, они сами навлекли на себя беду. — Мне что? Мне она ни к чему. Но здесь не в том вопрос, нужна, или не нужна, а совсем в другом. — Уже ли не договоримся? — Спросил Огг, который сразу же приободрился, решив, что разговор переходит в понятный и близкий ему вопрос денежной сделки. Дольф покачал головой. — Не так ты меня понял, южанин. Я честный торговец и всегда таким был от первой своей лавочки до этого каравана, и с работорговцами дел не вёл и не веду. Знаешь, почему? Повисла гнетущая тишина, а потом Дольф продолжил: — Я тебе скажу, почему — потому что это карает закон земной и небесный, и худший пьяница и развратник не противен Богу также, как работорговец. Добрая рука, пожавшая руку работорговца оскверняется, и дом, в котором он побывал, надо вычистить добела, чтобы и пыли с его ног не осталось. У работорговца подлый ум, жалкий дух и жестокое сердце. Если порядочные люди узнают, что среди моих друзей есть работорговцы, то моё имя будет очернено, а меня самого повесят, и поделом. Вот Пелемарк — до чего гнусная страна, — а ведь и там, если кто будет уличён в товариществе работорговцам, то ему отрубают голову, а тело кидают уличным собакам. И это правильно. А ваша Сихорея, гнездо разврата и ненависти к ближнему, пусть будет проклята и забыта во веки веков.       И он с презрением плюнул в сторону южан. Вся показная приветливость Огга исчезла, и он вмиг стал холоден и жёсток. — Резкие, громкие слова, старик. Между тем, я протягиваю тебе руку в последний раз. Пожми её сейчас, потому что когда мой нож взлетит над твоей шеей, ты будешь умолять о дружбе — и не получишь. Мнелопена глянула на Гюрза, ожидая увидеть в его лице какие-то сомнения в думах, чью сторону ему принять, но, к её удивлению, тот не выказывал никакого благодушия, был мрачнее тучи и волчьим взглядом неотрывно глядел на Лемовингена. — Возможно, я и впрямь паду от твоего меча. Но и тогда твоей руки не коснусь. — Ответил Дольф, — А свой караван я досматривать не позволю, и никого из моих людей я вам тоже не выдам, пока они сами того не захотят. За сим — прощайте.       Провожаемый полными злобы взглядами сихорейцев караван продолжил путь, но шум и смех теперь стихли, и каждый был в страхе и подавлен, чувствуя себя под постоянным гнётом. Южане задержатся ненадолго, строя новый мост через реку или ища брод, но рано или поздно они продолжат погоню, и, как все хорошо понимали, при новой встрече переговоров уже не будет.       Отряд шел спешно и до самой темноты, желая как можно дальше оторваться от преследователей, и на ночёвку встали уже поздним вечером, после захода солнца. Расположились они на холме в пихтовой роще, которая, с одной стороны, давала какое— никакое укрытие, а с другой — поля вокруг хорошо просматривались. Догорал алый закат во весь горизонт, и вечер был обманчиво тих и мирен; в воздухе стоял медовый дух нагретых солнцем трав и хвои, и щебетали в полях и в зарослях птицы. В роще водилось уйма жирных зайцев, и нескольких удалось добыть на ужин. Но, несмотря на спокойную красоту этого вечера, в стане путешественников поселилась тревога. — Ну, и что я говорил? — Гюрз натёр голову жирной глиной из ручья и брил бритвой виски, — Доигрались в добреньких спасителей? — Что ты предлагаешь? — Спросил нервный Фослюр, — Отдать этим извергам девушку на растерзание? — И впрямь. — Проговорила Мнелопена. Гюрз дёрнул плечами. — Как знаешь, хозяйка. Только на этот раз на меня можешь не рассчитывать. Дружков твоих я тогда от людоедов спас, да и по ночам от лагеря их тоже гонял, всё честь—по—чести. Но ради этой мегеры голову свою подставлять под сихорейские клинки я не намерен. Они обменялись с Олофирь змеиными взглядами. — Выглядишь встревоженным. — Заметил Мавл. — Действительно. С чего бы, интересно? — Уж тебе ли бояться? И дерёшься, и бегаешь ты хорошо. Если не одно, так другое тебя выручит. Это нам есть чего бояться. — С ними был Кальмар. — Проговорил Гюрз, — Хрен с ним, с Лемовингеном, но если придётся драться с Кальмаром, то готовьтесь потерять две трети от своих людей. И я сам не готов лезть на его клинок не пойми чего ради, ясно?       Воцарилась гнетущая тишина. С Гюрзом никто не стал спорить. О Кальмаре, величайшем мечнике юга материка, слышали все, кто жил во Генопее и многие люди окрестных земель. Говорили, что это древний языческий бог войны и насилия поселился в человеческом теле; что тигр владеет своими когтями хуже, чем Кальмар владеет мечом, что пустынная змея нападает неуклюже в сравнении с тем, сколь ловко бьёт Кальмар. Не было счёта жизням, которые он отнял, и по масштабам творимого насилия он больше походил на стихийное бедствие, чем на человека. Его настоящее имя мало кто уже помнил, и обращались к нему только по прозвищу. Его он получил за то, что носил хороший расписной стальной шлем с оловянной фигурой кальмара, который обвил щупальцами купол и щёки шлема. Гюрз тем временем с искренней злостью проговорил: — Да, с вами вылезаешь из лужи грязи, только чтобы попасть в озеро навоза.       Весь день он был на взводе, и лишь во второй половине дня смог немного успокоиться. На материке Иселена было два популярнейших напитка: хифаз и грёдо. Первый представлял из себя чёрную смолу южного дерева хифаз, которую вываривали из листьев и около года хранили в амбаре для сушки и созревания. Он стал завозиться на материк лишь недавно, лет сто тому назад, но тут же обрёл огромную популярность, такую, что теснил вино, пиво и разные травяные отвары. Он слегка пьянил, бодрил и был очень приятен на вкус, и, к тому же, имел определенные целебные свойства. Грёдо же представлял собой исконный северный напиток из ферментированных грибов, которые росли на вязах, липах и ясенях, и пили его от Фамврии до гор, кажется, ещё с пещерных времён. Но нынче южный соперник гнал его, и грёдо, имевший своеобразный терпкий вкус, терял свою популярность в северных странах. Старики, конечно, ворчали и бранились, мол, променяла молодежь наш исконный напиток на какую-то южную бурду, но поделать ничего не могли.       У купцов в их припасах нашлось и то и то. Гюрз сразу заварил себе в каменной пиале очень крепкий хифаз, такой, что Мнелопену один только запах потряс, и выпил, да так, что руки дрожали от волнения. Получив утешение своей жажде опьянеть, он размяк и подобрел, и лежал теперь на боку с самым благодушным видом. Мнелопена не сомневалась, что Гюрз имеет целый набор разных болезненных зависимостей и на протяжении путешествия как мог их сдерживал; возможно, постоянное поедание инжира и болтовня были для него своего рода отдушиной.       Он сидел вдали ото всех, болтая босыми ногами в прохладном ручье и мыча какую-то мелодию себе под нос. Стоит сказать, что Гюрз, несмотря на всё его варварство, тупость и наплевательское отношение к миру, был фанатичным чистюлей, даже более, чем Мнелопена и Фослюр: мылся при любой возможности, мыл с золой волосы, жевал пихтовую хвою для чистки зубов и держал в порядке ногти. Мнелопена подошла к нему и заговорила гораздо мягче, чем обычно, даже ласково: — Гюрз! Вот ужин, поешь. Устал, наверное, тоже? Ребята ещё прикупили лукум, пока были на юге, попозже раздадут. Гюрз взял у Мнелопены две пресные лепёшки с сыром и яйцом, не поблагодарив, сразу набил рот и снова отвернулся. — Шёл бы ты к нам, чего тут один маешься? — Неохота мне. — Ну, ну… Скажи, ты с Лемовингеном и Огом друг— друга знаете, я права? — А ты познакомиться хочешь? — Я же просто спросила! — Ну и иди к чёрту.       Злая и раздосадованная до слёз Мнелопена убежала прочь и остаток вечера провела одна, усевшись под деревом и обняв свои колени. Настроение теперь оказалось испорчено полностью, а начавшаяся было симпатия к Гюрзу разом вся испарилась. Позже вместо того, чтобы лечь спать, Мнелопена разрыдалась от накопившегося страха, и сама не зная, почему. Олофирь пришла её успокаивать, гладила по голове и говорила разные утешительные слова, и к моменту, когда все стали укладываться, Мнелопене и впрямь стало изрядно легче. — Раньше его хамство ничуть тебя не трогало, а теперь ты воспринимаешь каждую грубость от него как удар. - Мягко сказала Олофирь наконец, но не стала продолжать свою мысль, позволяя Мнелопене думать об этом дальше самой.       Едва лагерь заснул, Гюрз накинул плащ, скрыл голову капюшоном и ускользнул в высоком ковыле, легко миновав дозор. Он шёл по склону вниз, а затем вдоль обрыва с час, пока не добрался до рощи высоких лип. Они не сговаривались, просто знали, что Гюрз придёт, и вся троица уже ждала его там: Огг в тёмно-синем тюрбане, Лемовинген и Кальмар. Последний на случай выходок Гюрза надел свою кирасу и был при мече. Он сразу выступил вперёд, чтобы дать понять гостю, где ему следует остановиться. — Что хотел? — Спросил Гюрз Огга без какого-то должного поклона и приветствия. Все, кто знал Огга, его боялись, и всячески лебезили и заискивали перед ним, потому что он был четвертым по богатству работорговцем Сихореи и потому что был страшен. — Гюрз, неужели ты! — Огг скорбно вздохнул. В разговоре с Гюрзом он, человек артистичный и не лишённый харизмы, вёл себя по— отечески, словно горько скорбел по непутёвому сыну. — Гюрз, глупый Гюрз! Со всеми я могу быть груб и суров, но ты один умягчаешь моё сердце, мой мальчик. По что так озлобился на меня? И на что ты променял Сихорею, тебя воспитавшую? На миску отрубей, кровать из лапника и лапти из крапивы? — Ну, променял, и не жалею. — Но почему? Ты ведь был так способен, так талантлив… Был и остаёшься. Я никогда об этом не говорил, но среди всех моих подданных я наибольшие ставки делал именно на тебя. Как всегда, лесть и похвала Гюрза нисколько не тронули. Он зло скривил губы: — Будто девку пытаешься задобрить. Сейчас, поди, ещё скажешь, что у меня красивые глаза и большие сиськи. Но ты ведь уже посылал людей по мою голову, ведь так? — Тут Гюрз заглянул Оггу в глаза и покачал головой, — Да— да. Они поджидали меня в засаде, в каньонах под Рабехалатом, в одном безлюдном ущелье. — С чего ты взял, что это был я? — Огг сделал вид, что глубоко оскорблён несправедливыми подозрениями, — Будто бы мало кто на юге желает твоей смерти. — Всё просто: когда ты узнал, что я выжил в войне в Скемеране, то крепко перепугался. Ты понял, что теперь тебе спать спокойно уже не получится, и в каждой тени и за каждым деревом тебе мерещился я. Да и потом, когда я начал точить колья, те твои налётчики вдруг оказались очень разговорчивыми, и им уже незачем было скрывать, кто заплатил за мою голову. Математика! Похоже, что Гюрз своими словами бил точно в цель, и отпираться тут было глупо. — И что, ты не оставил, значит, планов меня убить? — Спросил Огг жёстким голосом, уже без этого дедушкиного сюсюканья. — Не оставил. Но, впрочем, не волнуйся, ты всё же не первый в очереди. Вдруг Гюрз весь напрягся, подался вперёд и уставился прямо на Лемовингена. Его лицо страшно перекосилось от злобы, глаза запылали, и он прошипел, как змея: — А вот ты, мразь, первый. Ты обещал прийти к нам на подмогу. Прийти с копейщиками и стрелками. Продержитесь пять дней, и я приду с двумя сотнями воинов — так ты нам тогда обещал. Лемовинген и его соратники молчали. — И мы стояли, потому что верили тебе, как своему командиру. Я верил тебе! Мы держали крепость до последнего, насмерть, потому что ждали, что ты придёшь с подмогой. К девятому дню из ста тридцати бойцов уцелело только двенадцать. Агатреф, Гилель, Сирмаин, Эпилл — все они погибли, и их кровь на тебе. Была, есть и будет. Лемовинген по-прежнему ничего не отвечал, только поглаживал бороду рукой. Было похоже, что сейчас он, скорее, обдумывает ответ Гюрзу, нежели в самом деле чувствует раскаяние. Сообразительность была ему не присуща, поэтому и с ответом он долго не мог найтись. — К счастью, мы, наконец, сообразили, что с подмогой ты не придёшь, и тогда оставили крепость, укрывшись в горах… Лишь потом я узнал, что никакой подмоги не планировалось вовсе: ты давно махнул на нас рукой и свернул на юг, чтобы со своими солдатами в пьянках и оргиях прогулять добро, награбленное в Кармиафе.       В траве в стороне что-то зашуршало. Все замолчали и дружно посмотрели туда, но то была всего лишь змея на ночной охоте. — Ты был мне больше, чем командир — почти что отец. - Продолжил Гюрз, теперь уже спокойно, - Конечно, мне все говорили, да и сам я догадывался, что ты законченная мразь, но я доверял тебе. — Мы тоже люди и тоже допускаем ошибки, подчас весьма тяжёлые. Но Гюрз, я заклинаю тебя — давай начнём всё с чистого листа. — Огг умоляюще сложил руки, — Вернись ко мне на службу и ты получишь всё, что только захочешь: сколько угодно еды и питья каждый день, дом со слугами, свой отряд воинов и целый гарем из женщин, которых выберешь сам. Пальчиком укажешь на что — и оно будет твоим. — Да, парень. — Пробасил Лемовинген, — Ты снова станешь моей правой рукой, моим ближайшим соратником, чего всегда и заслуживал. Горюю ли я о той ошибке? Да, как и том, что мало ценил тебя... У меня сейчас много слуг, воинов, полководцев, но в сравнении с тобой все они настоящие бестолочи. Ты поведёшь в бой моих солдат и будешь сидеть рядом со мной на пирах, и тысячи людей всего юга будут взирать на тебя с восторгом и завистью. Давай, иди к нам, выпьем вина, уладим былые обиды и обсудим твою новую жизнь.       Гюрз покачал головой и ответил: — И я с тобой выпью. Выпью из твоего черепа. Уверен, твоя огромная башка за раз вместит вина с целый кувшин. -тогда ты разделишь участь тех северных оборванцев, к которым прибился! — Вскричал взбешённый Огг и ткнул в Гюрза узловатым пальцем, — Вы, все вы закончите плохо, как и всякий, кто посмел меня отвергнуть! Ты мог бы уже через несколько дней ехать в Сихорею одним из первых её людей. Но, раз ты этого не захотел, то закончишь в канаве вместе со своими никчёмными дружками! — Угрозы страшат только тогда, когда они сбываются, Огг. — Сказал Гюрз, — Мои — сбываются. А ты и так пытаешься убить меня уже третий год подряд, и пока только потерял кучу людей, деньги и спокойный сон. Математика. — Когда надоест играть в святого, то знай — я всё ещё тебя жду и готов принять назад. Пока что жду. Но моё терпение рано или поздно иссякнет, и тогда ты разделишь участь прочих моих врагов. — Тут он весь сник и покачал головой, — Ну что мне с тобой делать? Ты совершенно неуправляем: ещё вчера был лучшим из моих людей, а сегодня в подчинении у какой-то нищей девки из глухомани. — И не забывайся, юноша. — Сказал Кальмар. Голос у него был таким скрипучим, будто кто-то туда— сюда раскачивал дверь на ржавых петлях, — Ты тоже не бессмертен. — Точно. — Сказал Лемовинген рычащим басом, — Скажи спасибо Оггу за его невероятное терпение, ибо моё уже на исходе. Гюрз долго молчал. Наконец он обратился к Кальмару, стоявшему перед ним: — Славный ты воин, а снаряжение не содержишь в должном порядке. Что это у тебя на броне? Кальмар осмотрел себя, затем растерянно глянул на своих соратников. — Где? Я не вижу. — Приглядись получше. — Да где же? Нет ни пятнышка. — Плохо смотришь. Гюрз шумно втянул носом и сплюнул прямо на стальную чешую. — Вот.       Воитель тут же покраснел, весь вздулся от ярости и уже было взялся свой меч, однако напасть не решился, и так и замер в глупой позе под ледяным взглядом Гюрза, который даже не дрогнул. Все знали, что в рукаве у него спрятан нож. Лучший мечник юга, Кальмар, скорее всего, победил бы в честном поединке, но здесь он не успеет и замахнуться. — С радостью пошёл бы с тобой, но не могу. Я ведь ей должен, Огг, этой девчонке. — За что это? — За доброту. Знаешь, что это? Слыхал, может? — Гюрз, я долготерпелив, но сейчас… — Ты, рыло, запомни: доброта — это самая ходовая валюта в мире. Ею можно расплатиться в любом народе и в любом краю, даже там, где не принимают ни золота, ни изумрудов, ни благовоний. Если уж на то пошло, то доброту даже скотина понимает. Вот это — монета навека. А своё золотишко сам трать на попойки, подушки и сладких мальчиков. — От тебя ли я слышу речи о доброте!? Гюрз фыркнул: — А я и не о себе говорил. Мне можно всё. Итак: если кто коснётся хозяйки хоть пальцем, я того наизнанку выверну и плясать заставлю. — Предположим, ты неплохой воин. Но угрожать и Лемовингену, и Кальмару одновременно глупо, и неужели ты… — Я предупредил. — Прорычал Гюрз, потом вдруг внезапно его гнев, как это часто бывало, сменился смехом, — Да я уже нанёс тебе больше вреда, чем сильнейшие из твоих соперников, старикан! Я посмел оскорбить Огга из Сихореи и всё ещё жив, я пытался отнять его жизнь — и всё ещё жив, я угрожаю ему — и всё ещё жив. Я это ходячее оскорбление в твой адрес. В твоих же интересах охотиться за мной и убить меня, потому что до тех пор каждый твой недоброжелатель будет шептаться о том, что можно быть врагом Огга из Сихореи и уцелеть. Потом Гюрз развернулся и пошел прочь.