10. по большому счету, не люди даже, а научные образцы;

он внезапный, мощный, смертельный вирус,

лихорадящая пыльца;

он целует влажно, смеется южно,

я шучу так плоско и так натужно,

мне совсем, совсем ничего не нужно,

кроме этого наглеца.

© Вера Полозкова

      Ежегодно тридцатого марта Двенадцатый отряд стоял на ушах; кто-то — даже в буквальном смысле. Они шумели, веселились, что-то взрывали, и приблизиться к их баракам в этот день опасались даже бесстрашные бойцы из Одиннадцатого: брызнут случайно чем-то из-за ворот и превратят в бородавочника на куриных лапах.       Ученые никого не приглашали на свой праздник, но никто и не хотел быть приглашенным. Особенно после победы над квинси, когда очередное тридцатое марта ознаменовалось очередным историческим для НИИ шинигами событием — Куроцучи Маюри воссоздал восьмую версию Немури.       Пока проект Немури не был начат, Двенадцатый отряд жил тихо все триста шестьдесят пять дней в году; на собственный день рождения Маюри было плевать, но когда он загорелся идеей создания божественного шинигами — все изменилось. Первые три попытки прошли незамеченными для всех, кроме Акона, который, как лейтенант, был обязан поддерживать капитана. Следующие две провальные попытки заметили офицеры званием выше десятого ранга. Сложно было не услышать, как в лабораториях о стены бьются колбы; Маюри реагировал на неудачи подобно страдающей бесплодием женщине, отчаянно жаждущей вопреки диагнозу иметь детей.       Шестая попытка была почти удачной, но, когда с виду жизнеспособный младенец умер, Акон всерьез испугался за и без того шаткую психику капитана — такой у него был безумный взгляд. Акон приготовился бежать к Унохане, но Маюри не стал сходить с ума, рыдать, крушить помещение и уходить в депрессию.       Благодаря последней неудачной попытке он наконец понял, что делал не так, а когда стало ясно, что седьмая версия его дочери жизнеспособна — тогда тридцатое марта и стало всеобщим праздником ученых.

***

      Пообещав отомстить Маюри, Урахара передумал почти сразу, но полностью спускать ему с рук случай с афродизиаком не стоило. Почуяв свою безнаказанность, он мог снова навредить Киске; не по-настоящему, считать Куроцучи врагом он не мог и понимал, что бывший заместитель тоже не воспринимает его враждебно, но досадить по мелочи не откажется, а мелочи в понимании Маюри не всегда были мелочами. Нужно было поставить его на место.       Мысль, как, пришла сама собой. Легко, просто, безопасно и забавно: удачнейшее стечение обстоятельств.       Самым дорогим — единственным дорогим — существом в мире для Маюри была его дочь. Вредить Немури Урахара бы не стал, но…

***

      — Знаешь, что такое Двенадцатый отряд? — спросил Киске, сев на пятки перед Мареё так, чтобы их лица были на одном уровне. Младшая сестра лейтенанта Сой Фонг задумчиво сморщила носик.       — Там живут лунатики, — сообщила она. — Так говорит Чиё.       — Чиё?.. А, да, — это милое прозвище никак не вязалось с Омаэдой, но нетрудно было догадаться. — И ты не боишься этих лунатиков?       — С чего мне их бояться? — Мареё выпятила губку. — Луна не страшная. На ней живет кролик.       — А где Двенадцатый отряд, знаешь?       Мареё кивнула.       — Понимаешь, Мареё-чан, — вдохновенно начал Киске. — завтра у маленькой лунной девочки день рождения. И она хотела бы провести его в поместье у Йоруичи-обаа-сан, но сама еще об этом не знает. Хочешь устроить праздник для лунной девочки?       Мареё радостно закивала.

***

      Получив нужные инструкции, на следующий день, пока Акон, гуляя с Немури у ворот отряда, отвлекся на сигарету, предоставив капитанской дочке играть с камушками, Мареё незаметно подкралась к ней и сделала знак жестом, призывая к себе. Немури моментально заинтересовалась, подойдя к ней — и обеих девочек схватил на руки вышедший из шунпо Урахара в зеленом плаще, что скрывал его реяцу.       Он мог сделать так и без участия Мареё, но подумал, что тогда Немури испугалась бы больше. Любой ребенок испугается, если его внезапно куда-то утащит чужой дядька, но иначе бы не получилось: уговаривать дочку Маюри не было времени.       Опустив детей на ноги во дворе поместья Шихоуин, Урахара приготовился к воплям и реву, но Немури молча и с любопытством осмотрелась вокруг.       — Здравствуйте! — послышалось с ветки дерева. Йоруичи в облике кота спрыгнула вниз, грациозно взмахнув хвостом. — Добро пожаловать на праздник, Немури-чан! Идемте кушать сладкое!       Об украшении зала позаботилась Куукаку, соорудив невообразимые конструкции, вдохновляясь изображениями сказочных замков из мультиков мира живых; по ее же проекту под потолком то и дело взрывались фейерверки, не производя при этом ни единого звука — привлекать внимание им было нельзя. Омаэда скупил весь детский магазин и весь кондитерский отдел — везде были разнообразные игрушки, столы ломились от сладостей.       — Ух ты! — Мареё радостно запрыгала на месте. Немури осталась невозмутима, взирая на все великолепие с вежливым интересом.       — Немури-чан, с днем рождения! — пропела Йоруичи, ласкаясь к ее ногам. Немури наклонилась, осторожно гладя ладошкой черную кошачью шерсть.       — Добро пожаловать, Немури-сан, Мареё-сан! — навстречу выбежал сияющий от счастья Юширо. За его спиной возвышался не менее сияющий Омаэда, жующий кремовое пирожное.       В этой идиллии не хватало только одного, но Урахара не сомневался — скоро недостающая деталь появится. Очень скоро, когда поймет, что лейтенанта нет на месте, и отследит его по реяцу; ее не может не удивить, что тот забыл в поместье Шихоуин, и она придет разбираться.       Иногда Сой Фонг все же была предсказуемой. Уловив колебания ее духовной силы в кабинете капитана Второго отряда, Урахара принялся считать про себя: раз, два, три…       — Омаэда!..       Сой застыла, не веря в увиденное — будто, уйдя в шунпо за лейтенантом, попала в Страну Чудес, как упавшая в нору Алиса Льюиса Кэрролла. Чеширский кот — вот он, точнее она, в лице Йоруичи. Юширо нацепил кроличьи ушки для развлечения детей и сошел бы за Мартовского Зайца. Жрущий пирожное Омаэда напоминал Гусеницу, откусывая то с правой, то с левой стороны.       И Безумный Шляпник, как без него.       — Добро пожаловать на наш праздник, — промурлыкала Йоруичи. — Я ждала тебя, пчелка.       У Сой дернулся глаз.       — Праздник?..       — Именно! — Киске перетек к ней, беря под руку и увлекая к столу, за которым Омаэда рассаживал детей. — Сегодня день рождения одной милой девочки, и мы решили ее поздравить!       — Это моя подруга, — гордо сообщила Мареё. Немури на ее утверждение неожиданно очень серьезно кивнула.       Сой хлопнула глазами. В этом театре абсурда с самого начала было что-то лишнее, и она поняла, что — Немури. Все остальные были связаны между собой, но какого черта здесь забыла дочь Маюри?       Почти открыв рот, чтобы спросить, Сой передумала; какая разница, что. Урахару она обязательно бы в чем-то заподозрила, но Йоруичи не занималась бы похищением детей.       — Сой-тайчо, — Мареё потянула ее за край хаори, — попробуйте пирожное?       С тем, что каждый из семьи Омаэда отчего-то считает своим священным долгом ее накормить, Сой давно смирилась, и взяла протянутое пирожное, осторожно пробуя. Рядом на стул плюхнулся Урахара.       — Вам нравится, госпожа Сой Фонг?       Покосившись на слушающую их Мареё, Сой вынужденно сказала:       — Да.       — Да начнется веселье! — громогласно объявил Омаэда.

***

      Немури нигде не было.       Ни в лабораториях, ни у клеток экспериментальных образцов, ни в бараках, ни в комнатах старших офицеров. Нигде.       — Как ты мог? — Маюри хлопнул ладонями по столу, сверля Акона взглядом, от которого лейтенант мог быть испепелен дотла, если бы Куроцучи довел до конца работу над модификацией тела, которую недавно по собственной глупости утратил. — Как ты посмел не присматривать за ней, идиот?!       — Я присматривал, — Акон побледнел, воображая самые страшные казни, какие только может обрушить тайчо на его голову. — Я… на миг… на секунду… на пятнадцать десятых секунды… отвел глаза…       — Врет, — припечатала Торуэ. — Курил.       Акон вздрогнул, бросив на коллегу полный отчаяния вопросительный взгляд, в котором без телепатии читалось «за что ты меня ненавидишь?»       — Прости, — Торуэ развела руками. — Это побочный эффект препарата, над которым я сейчас работаю. Я могу говорить только то, что на самом деле думаю, другими словами — только правду. Поэтому лучше дайте мне выходной, чтобы я не сболтнула ничего лишнего, например, что у Куроцучи-тайчо поведение, как у матери-одиночки или что Акон — привлекательный мужчина… Вот видите, — она печально развела руками.       — Марш отсюда! — махнул на нее рукой Маюри. — Сиди в своей лаборатории и изобретай антидот! Остальные — прочесывайте территорию! Сканируйте Сейретей! Руконгай! Все отряды Готей-13!..       Вдруг он посинел — грим отреагировал на отлив крови от лица.       «Ты поймешь, как это — ненавидеть себя за то, что любишь», — сказал ему Урахара. Маюри пропустил это мимо ушей, больше его волновала возможная реакция Сой Фонг, а зря. Было глупо думать, что Киске склонен легко забывать и прощать обиды. Никто из шинигами не был к этому склонен, даже самые милосердные из них.       Если Урахара похитил Немури — что он может с ней сделать?       И как тогда ее найти, если эта проклятая сволочь гениально умеет прятаться?       Маюри чуть не завыл от бессилия — знал же, гад, по чему его ударить. Знал же, что будет больнее всего. Знал же, что именно — кто именно — его единственная слабость, и поднялась же рука на ребенка!       — Куроцучи-тайчо? — робко пискнула Нико, увидев лицо капитана — даже маска не могла скрыть ужаса.       — Ищите ее! — повысил голос Маюри, опираясь руками на стол. — Ищите! Везде! Ищите! Марш! Скорее!

***

      — Кагомэ, кагомэ, — выпевали Немури и Мареё громче всех. Сидящая в центре хоровода Сой ощущала себя максимально по-идиотски, но когда начались игры, и дети пожелали играть в это, то ведущей выпало быть ей — честно, по жребию, а Мареё этому искренне обрадовалась, и Сой позволила ей завязать себе глаза черной лентой.       Не видеть происходящее было лучше; ходящие кругом и держащиеся за руки Омаэда, Урахара, Юширо и две маленькие девочки смотрелись чересчур сюрреалистично. Сой начинала всерьез опасаться за свою психику — начиная с ее дня рождения все вокруг словно задались целью свести ее с ума. То украшенный сердечками Второй отряд, то заставленный цветами плац, то котенок, то сказки… и Урахара. Главное — Урахара.       Сны с ним никуда не делись, хотя наяву после первого свидания в отеле они спали вместе еще несколько раз — тоже в отелях; второе свидание прошло в Осаке, третье — в Нара, четвертое — снова в Токио. Они гуляли по городу, ели, ходили в кино, разговаривали; Сой повторяла себе, что ее интересует только секс, но разговаривать с Киске оказалось не менее приятно. В его интеллекте она не сомневалась, но не думала, что у них может найтись что-то общее, и была крайне удивлена тому факту, что нашлось.       Он был не только красивым мужчиной, он был добрым человеком, интересным собеседником и сильным воином.       Он не нравился Сой, но она ловила себя на том, что с горечью думает о неизбежном уходе Киске из Сейретея, когда он завершит работу. Для всех вокруг — закончит строительство, на самом деле — завершит бакудо, и вернется туда, где привык жить. Туда, где теперь было его место.       Или не уйдет; пока что он следовал за Сой Фонг повсюду. Будто невзначай. Куда бы она ни шла; это стало обыденностью, и это ее мучило, потому что она не могла испытывать радость, видя его.       Не могла, и все.       Но испытывала, черт бы его побрал.       — Птичка в клетке…       Мареё пела звонким веселым голосом. Немури, наоборот, придавала песенке жуткие нотки, и Сой была с ней согласна — песня носила в себе жуткий смысл. Детская игра мира живых, тесно связанная с миром мертвых.       — Когда же, когда же птичка покинет клетку?       В детстве они с братьями играли в кагомэ, водили хороводы — четверо вокруг одного. Старший брат говорил, что тот, чьи глаза завязаны, в игре — ведущий, а на деле — жертва, которая должна угадать, кто ее палач.       — Может быть во тьме ночной?       Завязав ей глаза, дети понятия не имели, что видеть можно не только с помощью глаз; Сой отчетливо ощущала реяцу каждого, находящегося здесь. Духовная сила Йоруичи пахла шоколадом, Омаэда источал реяцу с запахом золота, Юширо — пахнущую летним полднем, духовная сила Немури была в точности как у Маюри — колотое окровавленное стекло. Совсем слабая духовная сила Мареё пахла ванилью.       — Сгинут журавль с черепахой…       Первым сгинул Цуруги, младший из братьев… Тогда Сой показалась пророческой эта песня. Они все были уже слишком взрослыми, чтобы играть в игры, но, когда она узнала о смерти Цуру, в голове всплыли строки, которые она пела.       Цуру то камэ га субэтта…       Сой закусила губу. Старший брат говорил: когда жертва выигрывает в кагомэ, она меняется местами с кем-то другим, и спасается. Он врал, все было наоборот. Жертва не спасается. Жертвами становятся сразу двое.       — Кто же за твоей спиной?       Даже не удивительно. Сой усмехнулась — этого она и ожидала. Кто же еще.       — Урахара Киске, — сказала она.       — Угадали! — Сой не видела, но ясно представила, как он улыбается; он умел делать это не глупо, его улыбка могла быть красивой.       Сколько раз она терзалась желанием поставить Хомонку прямо в центр его улыбки.       Руки Урахары скользнули по ее лицу, прежде чем снять повязку. Он провел подушечками пальцев по щекам, нежным касанием чертя линии, гладя пряди мягких волос, и по телу Сой пробежала непрошеная дрожь — все внезапно приобрело сексуальный подтекст: у нее завязаны глаза, она сидит на полу… и он сидит напротив нее… Сой сглотнула.       Медленно черную ленту сняли, и она увидела Киске — тот смотрел так, что Сой поняла: тоже думал об этом. Уже не улыбался — был серьезным, серые глаза откровенно раздевали ее взглядом. Сой легко могла вообразить, о чем он думает.       Чертов извращенец, тут же дети.       — Меняйтесь местами! — Мареё подпрыгнула на носочках и переглянулась с Немури; эти двое очень быстро поладили.       Урахара повернулся спиной к Сой Фонг, из-за разницы в росте, чтобы она не смотрелась нелепо, стоя на цыпочках, сел на пятки, склоняя голову, и по ее телу снова прошлась дрожь. Удобнее перехватив ленту, Сой в свою очередь дотронулась до его лица, отводя падающую на лоб прядь и накрывая глаза повязкой. В такой позе воротник зеленого плаща и хаори открывали его шею, и это тоже выглядело чертовски соблазнительно; еще хуже стало, когда Сой подумала, что прямо сейчас он буквально у ее ног.       Кто тут еще извращенец, ехидно прозвенела в ухе Сузумебачи.       Завязав ленту, Сой отступила назад, и ее руку обхватила лапища Омаэды — пальцы не были ни в чем вымазаны, но не любящая прикосновений Сой Фонг вздрогнула, и чуть по выработанному за столетие рефлексу не врезала лейтенанту по носу, но тут вторую ее руку взяла маленькая ладошка Мареё, и Сой успокоилась, чуть крепче сжав пухлую ручку.       — Кагомэ, кагомэ…       Думать о сексе, держась за руки с ребенком и собственным лейтенантом, было странно, но Сой все равно думала, абстрагировавшись. Не могла не думать. Это было слишком горячо, и у нее пересыхало во рту, а помещение казалось жарким и наэлектризованным, как перед грозой.       Прямо перед ней. В позе не коленопреклоненной, но близкой к тому. С завязанными глазами. Под одеждой на груди — Хомонка.       Внизу живота клубком свернулось горячее тепло.       — Птичка в клетке… когда же, когда же она ее покинет?..       Лишь бы и это не было пророческой игрой — внезапно Сой испугалась. Глупо бояться, еще глупее — бояться детских игр, но в памяти так живо отпечаталось: вот она стоит на плацу Второго отряда, вот Мареношин, тогда для нее Омаэда-фукутайчо, сообщает мягким-виноватым голосом: Цуруги Фонг погиб на задании… на первом же задании… и, услышав это, она вспоминает: вот так они играли, и в песенке журавль и черепаха сгинули…       — Цуру то камэ га субэтта…       Шаг, шаг, шаг — и Сой оказалась прямо позади Киске, невольно облизнув сухие губы.       — Кто же за твоей спиной?       Несложно догадаться; Сой Фонг не скрывала реяцу, а если бы скрывала — еще проще, именно так она Урахару в его плаще и вычислила, не по наличию духовной силы, а по отсутствию.       — Мареё-чан? — спросил Киске.       — Нет, нет! — засмеялась Мареё.       — Ох, тогда Немури-чан?       Издевается? Сой вскинула бровь. Издевается или правда ее не чувствует? Как он, бывший служащий Оммицукидо, может ее не чувствовать?..       …а, он не хочет расстраивать детей. Сой Фонг поняла это не сразу, сама испытала детскую обиду, и ей стало досадно: ревновать мужчину само по себе было недостойно, а ревновать к маленькой сестренке Омаэды и дочке Маюри… бред какой, зачем вообще его ревновать?       — Нет, — Немури покачала головой без тени улыбки. — Это не я.       — Тогда, может, Юширо-кун?       Сой подумала, что если он назовет Омаэду, она его убьет. И Урахару, и Омаэду заодно — по вине последнего она оказалась посреди этого идиотизма. Догадался же оставить на столе заляпанные майонезом отчеты и припереться в поместье Шихоуин…       …догадался.       Догадался, скотина. Он не нечаянно забыл бумаги. Он специально это проделал, чтобы Сой пришла по его душу, потому что к Йоруичи она заходить уже не стеснялась, и потому, что если бы ее пригласили прямо, она нашла бы сотни причин отказаться даже несмотря на просящие глаза Мареё: работа, тренировки, отчеты, и вообще — хватит вить веревки из капитана.       Омаэда додумался, но вряд ли додумался сам. Мог ли Урахара сболтнуть ему что-то? Или Йоруичи? Йоруичи могла; личную жизнь Сой Фонг наставница воспринимала, как филиал собственной личной жизни, а так как Киске был ее лучшим другом, то и в его дела Йоруичи постоянно совала свой любопытный кошачий нос.       — Не Юширо! — хором закричали девочки; Мареё добавила к имени нынешнего молодого главы клана Шихоуин суффикс «-кун», Немури — нет.       — Сдаюсь, сдаюсь! — Урахара поднял руки ладонями вверх. — Не угадал.       Встав, он сам стянул повязку с лица, обернулся и одними глазами улыбнулся Сой — так, что ей перехотелось злиться.

***

      Сидя за столом своего кабинета, Маюри рвал на себе волосы.       Он пришел к выводу, что боль физическая немного отвлекает от боли душевной, вырывание волос показалось ему самым оптимальным из всех способов причинить себе боль — резание рук могло быть опасно летальным исходом, если рука случайно (или не очень) дрогнула бы, попав по вене или артерии.       Никогда еще Маюри не было так плохо. Даже когда седьмая версия Нему погибала из-за него — ради него, защищая отца, было и то менее паршиво; тогда все чувства притуплялись атмосферой боя, когда некогда терзаться рефлексией, и некоторыми веществами, вколотыми перед тем, как вступить в битву, а главное — тогда Маюри знал, что спасет Нему, не эту — так другую, заберет ее мозг и создаст снова, уже без возможности ошибки. Немури Хачиго была той же, что и Немури Нанагоу, их характеры могли различаться от разности воспитания, но по генетическому составу это была все та же Немури, его драгоценная дочь.       Начиная работать над этим проектом, Маюри с первых же минут гордился созданными им образцами, это была его мечта, его лучшее изобретение, но он не предполагал, что будет испытывать к Немури не только гордость, но и любовь. Любовь родителя к ребенку, сильную, безрассудную, уничтожающую, когда ребенок пропадает. Или… или… Маюри выдернул еще один клок волос.       У него нет мозга Немури Хачиго. Если Урахара уничтожит ее — он не сможет ее вернуть.       Свою Немури.       Свою дочь.       Стукнувшись лбом о стол, Маюри снова вцепился пальцами в синие пряди.

***

      — А теперь сыграем в Коккури-сан! — решила Мареё. Именинницей была Немури, и по правилам выбирать игры должна была она, но призналась, что «некомпетентна в этом вопросе» и уступила выбор «более квалифицированной» подруге.       После кагомэ они играли в Дарума-сан га коронда, в камушки, в бадминтон и в камень-ножницы-бумага, и обычные игры девочкам надоели. Омаэда переспросил сестру:       — Ты уверена? Не боишься?       Что за бред, хотела сказать Сой, но вспомнила, что дети всерьез верят в эту ерунду. Коккури-сан, шаловливый ками, которого вызывают, чтобы задать вопросы. Он может быть опасен, как говорят в сказках, но может быть даже спасителем. А еще он не существует.       Или существует; в Мимихаги Сой тоже не верила, но оказалось, что это божество реально, и благодаря его вмешательству когда-то выжил обреченный Укитаке, а потом — все Общество Душ.       — Коккури-сан добрый, — уверенно сказала Мареё. — Его нечего бояться. Лучше открой окно, Чиё-нии! И дай монетку!       Сой улыбнулась тому, как она распоряжается братом, узнав в голосе девочки свои собственные интонации. Омаэда послушно распахнул окно, чтобы дух Коккури мог войти, и, порывшись в кармане, достал золотую монету.       — Надо нарисовать тории, — Мареё досадливо закусила губку. — А я не умею.       — Я умею, — вызвался Юширо. Взяв листок бумаги, он быстро набросал настоящие ворота в храм, раскрасив их верх красным карандашом, и по обе стороны от них написал «да» и «нет», под ними — ряд чисел и три ряда букв; Йоруичи, до того наблюдающая за играми, но не принимающая участие, удивленно протянула:       — Не знала, что ты умеешь рисовать. И пишешь так… красиво.       Юширо застенчиво покраснел.       Поместив монету на красную линию тории, Мареё первой дотронулась до нее указательным пальцем. Следом за ней — Омаэда, потом — Юширо.       Немури колебалась.       — Что же ты? — поторопила ее Мареё.       — Это бессмысленно, — проворчала Немури. — Нет никакого Коккури.       — А вот и есть, — обиделась Мареё.       — А вот и нет! — отрезала дочь Куроцучи Маюри. — Наука отрицает существование этого божества. У него нет храмов; как божество может существовать без храмов? Это глупая игрушка мира живых!       В ее голосе отчетливо слышались интонации Маюри. Впервые Сой осознала, что Нему, и предыдущая, и теперешняя, не просто его дочь — она и есть он, с теми же генами. Он создал не столько своего ребенка, сколько свою женскую версию.       Мареё быстро-быстро заморгала, готовясь заплакать, и на помощь ей пришел Урахара:       — Я думаю, что Коккури-сан существует. Возможно, это одно из имен какого-то божества. Мимихаги, к примеру. В мире живых часто одного и того же бога зовут разными именами.       Немури задумалась.       — Жизнеспособная версия, — снисходительно кивнула она и добавила то, что окончательно сроднило ее с Маюри, — А я думала, что ты глупый.       Йоруичи громко фыркнула.

***

      Чтобы не расстраивать Мареё, палец на монетку положили все, у кого был палец, а не мягкая лапка с подушечками и коготками.       — Только я стесняюсь спрашивать вслух, — смущенно призналась Мареё. — Коккури-сан ведь и мысли должен услышать?       — Теоретически должен, — признала Немури. — Но слова заклинания, думаю, лучше произнести вслух. Так они будут иметь больше силы, — очевидно, отец уже начал учить ее основам кидо.       От страха или для верности Мареё зажмурилась.       — Коккури-сан, Коккури-сан, если ты здесь, пожалуйста, перемести эту монету! — звонко продекламировала она, и… монета двинулась. Сой подумала, что ее пошевелил Урахара или Омаэда; вероятнее всего, Урахара, Омаэда не смог бы сделать это незаметно своим пальцем, что больше напоминал сосиску.       — Я спрашиваю первая, — сказала Мареё, и снова зажмурилась. Она молчала, но ее губки шевелились, и Сой легко прочитала «женится ли на мне Чиё-нии, когда я вырасту?»       Так вот чего она стеснялась; Сой стало смешно и грустно. Смешно, что эта девочка выбрала своим идеалом именно Омаэду, грустно — потому что в ее возрасте, когда ее еще звали Шаолинь, тоже хотела выйти замуж за старшего брата. Потом ей объяснили, что это невозможно, а потом Сой выросла и поняла сама.       Лишь бы ни один гадающих идиотов, среди которых все служили в Оммицукидо (включая Юширо), и потому умели читать по губам, не вздумал двинуть монету на «нет». Это будет правдой, но это расстроит бедную девочку, и пусть лучше услышит «нет» лично от брата.       Монета двинулась не к «да», повинуясь движению Сой, но и не к «нет» — к буквам внизу, медленно переползая от одной к другой, складывая фразу «ты встретишь свою любовь с возрастом».       Сой вопросительно посмотрела на Урахару, но тот ответил удивленным взглядом. Омаэда и Юширо ошарашенно вытаращили глаза. Бесстрастной осталась только Немури.       — Чудесно! — просияла Мареё. — Теперь ты, Немури-чан!       В отличие от подруги, она губами не шевелила, и вопрос ее остался неизвестным, но ответ, также вычерченный по буквам, оказался менее туманен: «однажды ты превзойдешь». Немури гордо приосанилась.       Если Урахара не успел изобрести способ читать мысли, Коккури-сан существовал на самом деле.       — Чиё-нии, теперь ты!       Омаэда, как и сестра, зажмурился, но губами не шевелил; служба в Тайных операциях научила его скрытности хотя бы на таком минимальном уровне. Ответ ему дали вовсе не подбадривающий, как девочкам, короткий и емкий: «она не полюбит».       Кто такая «она», и что или кого не полюбит, Сой предпочла не знать, но по тому, как лейтенант скис, предположила, что речь шла о женщине. А может, о том, полюбит ли капитан есть на завтрак чизбургеры.       — Юширо-кун?       Уши Юширо залились румянцем. Монета не сказала ему ничего, проскользив на «да», но этого хватило, чтобы младший брат Йоруичи засиял от счастья.       — Урахара-сан!       — Мареё, — укоризненно сказал Омаэда, — надо говорить «Урахара-тайчо».       — Ничего, — отмахнулся Киске. — Как маленькой госпоже удобнее.       Эта игра в действительности оказалась верным способом узнать будущее; со скидкой на характер Коккури вероятность была восемьдесят из ста, но этого бы хватило. Почему-то Урахара понял, что его охватила дрожь, но не та, которую он ощущал, когда стоял на пороге открытия или держал в руках незавершенное Хогиоку.       Когда-то, появись шанс спрашивать о чем угодно, и у него появился бы миллиард вопросов, как у любого ученого, стремящегося познавать мир, но сейчас все вопросы, занимающие его ум, сводились к одному. Все — к одному. В разных вариациях, но к одному.       К одной.       Решив идти ва-банк, Киске закрыл глаза — спрятаться от ее пронзительного стального взгляда.       «Согласится ли Сой Фонг выйти за меня замуж?»       После томительного мгновения ожидания монета пошевелилась — сама собой, без постороннего вмешательства, и двинулась к буквам.       «Н»… «Е»…       «Не упусти шанс, если любишь ее».       Сой отвернулась, чтобы никто не заметил ее довольное лицо: о ком был вопрос Урахары, догадаться было не сложно, и это значило — он думал о ней.       Кто-то в этом мире думал о ней.       — Фонг-тайчо! — позвала Мареё. Пришла очередь Сой.       И что, ей тоже про Урахару спрашивать? А про что еще? Что еще ей хочется знать?       Была одна вещь, не дающая ей покоя, и после игры в кагомэ эта тревога усилилась, чернея дырой внутри. Закономерность: Сой теряла тех, кого любила. Родители, братья, Йоруичи-сама… и если она привязана к Урахаре… сейчас нет войны, если бы и была — он сильный и не проиграет просто так. Но он собрался создавать сильное бакудо, а у сильных бакудо, как правило, есть цена. Заковывая Айзена, Киске обошелся без уплаты чего-либо, но сейчас он собирался провести работу масштабнее. Намного масштабнее.       Сой зажмурилась.       «Чем будет рисковать Урахара, создавая защитное бакудо для Сейретея?»       Монетка двинулась под пальцами; за ней пристально следила не одна Сой, но и Киске, и Омаэда, и Йоруичи, и Юширо с Мареё, одна Немури оставалась равнодушной.       «В»… «О»…       Сой в ужасе вскинула глаза на Урахару, не желая поверить в предсказание, не желая принять, что ее могут бросить в очередной раз, только не снова, сколько можно?..       Оставалось надеяться, что Коккури-сан шутил, но если так, то шутил он жестоко.       Монета вывела всего два слова.       «Возможно, жизнью».