Глава 2

Топот конских копыт постепенно стих. Клеопатра проводила взглядом стремительно удалявшиеся фигуры младшего Александра и его друзей, и тяжело вздохнула. Подняв взгляд, она посмотрела на затянутое серыми облаками низкое тяжелое небо и направилась в сторону царской конюшни. Когда теперь ей удастся увидеться с братом, не знал никто. Ни сам он, ни царица Олимпиада, разве только мойрам, богиням судьбы, это было ведомо. «Но они вряд ли скажут», — подумала царевна. Путь сына Филиппа лежал в Иллирию. Туда, где он своим присутствием не сможет нанести вреда. Где его никто не ждет. Где еду понадобится добывать собственными силами. Мерзнуть от холода зимой без приюта. Изнывать от зноя летом. «Если только до тех пор он не помирится с отцом», — вновь напомнила себе Клеопатра. О том, как этому помочь, она размышляла день и ночь. Да и не она одна. Парменион, один из лучших военачальников их отца, и Антипатр, неизменный наместник Македонии во время отсутствия царя, прилагали к этому все силы. «А значит, мне надо поскорее позаботиться о собственной судьбе. Если усилия миротворцев скоро увенчаются успехом…» Девушка представила Александра Эпирского таким, каким видела его все последние дни — красивым и сильным, с неизменно ласковой улыбкой — и на душе у нее потеплело. «Возможно, даже не окажись он царем, он смог бы привлечь мое внимание», — подумала с удовольствием Клеопатра. Она переступила порог конюшни и, вдохнув знакомые с детства запахи, прошла внутрь. Из денников с любопытством выглядывали кони, провожая взглядами нового человека, и та время от времени угощала сладкой морковкой тех из них, с кем уже успела познакомиться. Остановившись около высокого вороного жеребца, она начала гладить его. В голове царевны бродили все те же невеселые думы, пока наконец она не услышала знакомый голос: — Это мой конь. Его зовут Керавн. В проходе между денниками стоял Александр Эпирский. Клеопатра подняла взгляд и улыбнулась: — Красавец. Она сама в этот момент вряд ли могла бы сказать, кого имеет в виду — коня или же его хозяина. Царь, должно быть, тоже не понял, потому что заметно смутился. Затем, очевидно желая переменить тему, спросил: — Ты думаешь о брате? — Да, — призналась Клеопатра. — Эта ссора должна была случиться рано или поздно, и все-таки мне жаль. Теперь они оба страдают, и оба жалеют о ней. Хотя ни один не признается. Оба слишком горячи и горды. — Я знаю, — подтвердил Александр. — Надеюсь, боги помогут нам примирить их. Хотя, пока не могу сообразить, как. Повисло молчание, и Клеопатра, пользуясь случаем, откровенно любовалась царем Эпира. — Я помню, как ты тренировался у нас в Пелле вместен с гетайрами, — заметила она вслух. — Ты был силен и ловок. И теперь, похоже, совершенно не изменился. — Благодарю, — откликнулся Александр и, улыбнувшись, подошел ближе. — Говорят, ты и сама в этом преуспела. — Я хорошая наездница, — согласилась Клеопатра. — Хотя владеть оружием меня не учили. — Хочешь прогуляться верхом? — предложил царь. Глаза царевны засветилась радостью, и она с заметным удовольствием ответила: — Буду счастлива составить тебе компанию. Слуги вывели им лошадей. Клеопатра одним стремительным, текучим движением вскочила на спину кобылы по кличке Каллистэ, и вслед за Александром Эпирским покинула дворец. Их путь лежал за пределы Бутрота, туда, где далеко на горизонте виднелись горы, где слышались грохочущие, словно громовые раскаты, голоса водопадов. Где бродили в густых лесах дикие коты, медведи, олени и лисы. Пещеры там были глубоки и таинственны, словно забытый древний храм, а реки стремительны. Они ехали все дальше и дальше, и Клеопатра восторженно оглядывалась по сторонам. — Теперь я понимаю, — в конце концов заявила она, — почему моя мать так часто и с такой нежностью вспоминает Эпир. Этот край прекрасен! — Рад, что тебе нравится, — ответил Александр и, подъехав ближе, подал руку. — Вот, мы и приехали. Клеопатра восторженно ахнула и безотчетным движением крепко сжала сильные пальцы мужчины. Александр с нежностью погладил ее ладонь и, спрыгнув с коня, помог спешиться. Направо и налево, насколько хватало глаз, простиралось окруженное высокими лесистыми холмами озеро. — Оно единственное в своем роде, — пояснил Александр. — Не соленое и не пресное. — Это как же так? — заинтересовалась Клеопатра и, обернувшись к спутнику, вопросительно подняла брови. — Дело в том, что озеро соединяется с морем каналом. Вода в этом канале каждые двенадцать часов самопроизвольно меняет движение, поэтому озеро и соленое, и пресное одновременно. Некоторое время Клеопатра молчала, и лишь в глазах ее сиял восторг, да грудь высоко вздымалась от волнения. Тоненько пел на ветру тростник, а птицы, словно беседуя о чем-то, стрекотали на ветках. Царевна подошла ближе к берегу и, опустившись на колени, смочила руки в воде. — Как счастливы вы, мужчины! — воскликнула она. — Вы можете свободно путешествовать и лицезреть все эти красоты и чудеса! Александр ласково и немного снисходительно улыбнулся в ответ: — Так что ж тебе мешает? Пока ты здесь, я могу тебя проводить, куда захочешь. Есть места, где ты желала бы побывать? — О да! — ответила горячо Клеопатра и, вновь подойдя к Александру, заглянула ему в глаза. — Я читала «Илиаду» и «Одиссею», мне давал их брат. Я хотела бы побывать на Итаке. — Отлично, это чуть более одного дня пути отсюда. Красивый остров, там есть, на что посмотреть. А после могу свозить тебя в Додону к оракулу. — Спасибо тебе! — выкликнула Клеопатра и, порывисто подавшись вперед, поцеловала Александра в щеку. Царь Эпира застыл, словно пораженный одной из молний Зевса, и долго так стоял, рассматривая лицо и пышущие восторгом глаза Клеопатры. О чем он думал, знал только он, сама же дочь Филиппа с трудом боролась с искушением обнять его. Желание ощутить под ладонями силу мышц, тепло кожи этого мужчины было слишком велико. В конце концов она опустила взгляд, а Александр, выдохнув, проговорил: — Тогда через два дня отправимся на Итаку, пока море еще спокойно. А после уже к оракулу. — Хорошо, — покладисто согласилась царевна. — Тебе виднее. Она вновь вернулась к берегу озера и долго так стояла, любуясь его спокойной, ровной гладью. Услышав тихие шаги царя, она подала ему руку. Их пальцы переплелись, и Клеопатра подумала, что более приятных, нежных и в то же время сильных рук она до сих пор не встречала ни у кого. В Бутрот они оба вернулись в молчании.

***

Корабль легко скользил, рассекая волны, гребцы с силой налегали на весла, и вскоре на горизонте показалась маленькая зеленая точка. — Это и есть Итака, — сообщил Александр, и Клеопатра, вцепившись в его руку, принялась жадно разглядывать открывшиеся перед ней виды. Скалистые берега сменялись пляжами с белым, мягким даже на вид песком. Голубые лагуны в обрамлении зеленых оливковых рощ притягивали взгляд, заставляя любоваться. — Этот край прекрасен! — воскликнула Клеопатра. — Не зря Одиссей так не хотел его покидать. Теперь я понимаю. Одно или два мгновения Александр молчал. Наконец, он заметил: — Любовь к родному краю была не единственным и не главным его мотивом. Было и еще кое-что. Мужчина подошел вплотную к девушке и бережно, однако крепко обнял ее, прижав к груди. Клеопатра расслабилась в его объятиях, вдохнув уже ставший знакомым запах его кожи, и положила голову ему на плечо. Судно мягко покачивалось, стремясь к берегу, объятия становились то слабее, то крепче. Ладонь Александра скользнула вниз по бедру Клеопатры, и та с трудом подавила стон, закусив губу — жар, мгновенно вырвавшийся откуда-то из глубины лона и охвативший все существо, был и мучителен, и сладок одновременно. Уединение их нарушил осторожный кашель капитана: — Мы почти прибыли, государь. Голос Александра прозвучал непривычно тихо и хрипло: — Хорошо. Позаботься, чтобы нам никто не мешал. Никаких торжественных делегаций. Это не официальный визит. — Как скажешь, повелитель. Капитан удалился, и скоро корабль, мягко ткнувшись носом в песок, застыл, словно выползшее на отмель грозное чудище, решившее отдохнуть и набраться сил. Путешественники сошли на берег, и Александр, все так же держа Клеопатру за руку, повел ее туда, где шумели рощи, оберегая под своей сенью родники. Туда, где, как утверждали поэты, находилась та самая пещера нимф. Клеопатра шла, вдыхая полной грудью ароматы йода и соли, смешанные с горечью поздних трав, и голова ее кружилась от восхитительного ощущения свободы и чего-то еще, пока незнакомого, но такого томительного и мучительно-сладостного. Ни неловкие ухаживания одного из товарищей брата Пердикки, ни шутки и намеки мужчин в далекой Македонии не вызывали в ней чего-либо подобного. Того, что Александру Эпирскому удавалось разбудить в ней одним лишь прикосновением или смущенным взглядом. Царь обернулся, помогая своей спутнице взобраться на очередной холм, и сердце ее при виде его голубых глаз перевернулось в груди. Решимость сделать нечто действительно важное в ней укрепилось, и родина показалась в этот самый момент рассветным сном, развеявшимся вместе с первыми лучами солнца. — Это и есть пещера нимф? — спросила Клеопатра. Обойдя оливу, она заглянула внутрь и, проведя рукой по шероховатому, немного влажному камню, обернулась и посмотрела из-под ресниц на спутника. — Может быть, да, — откликнулся Александр и мягко улыбался, — а, может, и нет. Говорят, что это она, однако досужие языки могут и ошибаться. А правду знает, должно быть, только сам Одиссей. Однако тень его теперь в Аиде, и поговорить с ней весьма проблематично. — Пожалуй, что так, — рассмеялась весело Клеопатра и, бросив через плечо выразительный, зовущий взгляд, первая устремилась внутрь. Потом они гуляли под сенью оливковых рощ и отдыхали в самый зной у ручья. Присутствие рядом Александра, такого близкого и в то же время невозможно далекого, становилось с каждым часом все более мучительным. Воздух с трудом прорывался в легкие, и Клеопатра все бежала и бежала вперед, то ли желая осмотреть как можно больше местных красот, то ли убегая от самой себя. — Это гора Аэтос, — чуть слышным, хриплым голосом сообщил царь, когда они поднялись на очередную вершину. — Та самая, с которой Одиссей наблюдал за возвращением на Итаку сына. Колесница Гелиоса опускалась к западному краю моря, позолотив горизонт и обрызгав волны ярчайшей янтарной пылью. Клеопатра встала прямо напротив заката, и волосы ее, а так же самый стан засияли, будто отлитые из чистейшего золота. Сквозь тонкую ткань хитона просвечивали очертания груди и бедер, и девушка хорошо видела, что мужчина уже не может оторвать от нее своего восторженного, жадного взгляда. — Александр, — чуть слышно позвала она его и замолчала. Губы ее приоткрылись, будто хотели что-то произнести, но в последний момент передумали, и тогда царь Эпира шагнул вперед, заключив свою прекрасную гостью в объятия. Из-за деревьев, никем не замеченный, вышел Эрот и, хорошенько прицелившись, пустил стрелу. Та угодила прямиком в грудь Александра. Вторая попала точно в царевну Клеопатру. Сын Афродиты, довольный своей проделкой, скрылся, а царь Эпира наконец сделал то, о чем давно мечтал. Наклонившись, он коснулся губами губ Клеопатры, сорвав горячий, будто полуденное солнце, стон. Она приоткрыла губы, впуская мужчину, и тот углубил поцелуй. Его руки ласкали бедра девушки, ее тонкую талию и высокую грудь. Она прижималась к нему всем телом, и плоть Александра живо откликалась, будя в душе Клеопатры доселе неведомые, но все более отчетливые желания. С заметным трудом царь Эпира смог оторваться от губ возлюбленной. — Нам надо возвращаться, — сообщил он, глядя ей прямо в глаза. — Да, конечно, — Клеопатра кивнула, однако лицо ее теперь обрело еще большую решимость. У подножия горы их ждали стражи, с заметным облегчением проводившие своего владыку и его родственницу к уже давно разбитому лагерю. Скоро солнце окончательно опустилось за горизонт, уступив место Селене, и можно было подумать, что все, кроме стоявших на страже воинов, уснули, однако это было не так. Осторожно откинув в сторону одеяло, Клеопатра встала и, кивнув стражам, направилась в сторону леса. Туда, где на холме стоял виденный ими еще днем храм Афродиты. Те проводили ее взглядами и, не зная, как лучше следует поступить, разбудили царя. — Куда она пошла? — уточнил тот, выслушав доклад. Воин указал. — Хорошо, я сам провожу ее, — сообщил Александр, — а вы держитесь поодаль. — Слушаюсь, повелитель. Светила луна, серебря мягко шелестящую листву над головой. Дорога петляла, и Клеопатра уверенно шла все выше и выше. Царь следовал за ней в отдалении, но он вовсе не был уверен, что остался не замечен ею. Несколько раз царевна оглядывалась, словно желала в чем-то убедиться, а после все так же стремительной ланью продолжала путь. Величественные мраморные колонны отчетливо обрисовывались на фоне ясного звездного неба. Высокие травы обнимали стройные ноги Клеопатры, и неизменно следующий за ней Александр не сводил с нее восхищенного взгляда. Дойдя до вершины холма, она опустилась перед окруженной колоннами статуей богини на колени и, вытянув руки в молитвенном жесте, зашептала что-то. Александр не слышал, что именно, однако видел ее горящие, словно два луча Селены, глаза. Видел ее полные, мягкие губы, вкус которых он помнил слишком отчетливо. В голове у него зашумело. Забилась в ушах кровь, и Александр сделал шаг вперед. За ним второй, и третий. Клеопатра встала и, положив к ногам статуи крупное яблоко, обернулась. Взгляд ее встретился со взглядом царя Эпира. Он снова шагнул вперед, и тогда Клеопатра, подняв в изящном, томном жесте руки, расстегнула фибулу на плече. Сердце Александра вздрогнуло, затем замерло, а после бешено заколотилось, грозя вырваться из груди. Клеопатра расстегнула вторую фибулу, и ткань пеплоса, а следом за ним хитона мягкой волной осела к ногам Клеопатры, оставив ее неумолимо, словно приговор мойр, обнаженной. Мужская плоть отреагировала на это однозначно и живо. Александр Эпирский подошел к Клеопатре вплотную, и она протянула к нему руки в жесте, который невозможно было истолковать двояко. — Что же ты делаешь со мной, — прошептал он, подхватывая ее на руки. — Любовь моя… Еще одна стрела, выпущенная в этот самый момент Эротом, поразила обоих, и Александр, не думая больше ни о чем и не сомневаясь, опустил Клеопатру прямо на ее же одежды. Она томно изогнулась, чуть разведя в приглашающем жесте бедра, и тогда он, расположившись рядом с нею, принялся ее целовать. С губ Клеопатры раз за разом слетали стоны, то совсем тихие, почти робкие, то громкие призывы яростной, бушующей внутри нее страсти. Александр ласкал губами ее шею, грудь, живот, внутреннюю поверхность бедер, и сам почти не мог поверить в то, что делит ложе именно с этой женщиной. С той, что разбудила не только плоть его, но и сердце. Клеопатра извивалась, то ли желая убежать от того нестерпимого жара, что будил в ней этот мужчина, то ли мечтая поскорее с ним слиться. — Александр, — словно безумная раз за разом шептала она и, обвивая его сильное тело ногами и руками, ласкала, гладила, запускала пальцы в его золотые волосы и еще плотнее прижималась. — Александр… Он отрывался от нее и, полюбовавшись мгновение, целовал в приоткрытые губы. Наконец, спустя столетие или два, а, может, всего лишь несколько минут, когда ни один из них уже не мог терпеть, молодой царь Эпира опустился между бедер возлюбленной и, помедлив еще всего лишь одно мгновение, вошел в нее, сломив тонкую преграду. Короткий вскрик сорвался с уст Клеопатры, ознаменовав ее превращение в женщину. Одежды, на которых она лежала, окрасились красным, и Александр, помедлив одно невыносимо долгое мгновение, начал двигаться. Счастье рвалось из груди Клеопатры, вознося ее все выше и выше. Она неловко двигалась, пытаясь подстроиться под ритм мужчины, а тот все целовал ее и целовал. Рука его ласкала ее ставшую вдруг такой чувствительной грудь. От этого единения кружилась голова, восторг наполнял все ее существо целиком, грозя выплеснуться наружу. Непривычно. Необычно. Волшебно. То, о чем шептались потихоньку служанки, вдруг стало таким доступным и предельно простым. Мужская плоть внутри нее. Его объятия. И горящий, переворачивающий душу взгляд. — Александр, — шептала она, и сама вряд ли в этот момент понимала, что именно говорит. — Люблю тебя… Она все крепче прижимала его к себе, словно никак не могла насытиться этой близостью. Александр двигался то медленнее, то быстрее, и обе фигуры их, тесно переплетенные, слившиеся воедино, казались сотканными из серебра. А может, так оно и было. Теперь Александр двигался мощно и яростно, стремясь то ли вбить свою любовницу в землю, то ли в самом деле стать с ней единым целым. Клеопатра кричала, оставляя на его спине заметные раны, и наконец, когда обоим показалось, что оба сейчас от этой невыносимой, мучительной пытки сойдут с ума, мир взорвался мириадом сияющих, ослепительно-ярких брызг. Клеопатра содрогнулась, с губ ее сорвался мощный, яростный крик неумолимой страсти, и та, что только что стала женщиной, затихла. Александр же, содрогнувшись в последний раз, упал без сил, только чудом не придавав свою любовницу. Возбуждение еще витало в воздухе, невесомой пыльцой оседая на траве и поздних цветах. — Не жалеешь? — спросил Александр, опускаясь рядом с Клеопатрой. Он обнял ее одной рукой и заглянул в глаза. — Если только о том, что эта ночь еще не скоро повторится, — заявила она уверенно. — Что же ты делаешь со мной… Он обнял ее еще крепче и ткнулся лицом в шею возлюбленной. Она принялась гладить его, наслаждаясь этими мгновениями спокойного единения, и прошептала: — Люблю тебя. Был ли это ответ на его вопрос, или же признание, никто из них не понял. Рука Александра блуждала по мягкому, податливому телу любовницы, обрисовывала его крутые изгибы, пока в конце концов взгляд мужчины не наткнулся на следы крови на ее и его собственных бедрах. — Кажется, нам обоим стоит омыться, — решил он. — Тут рядом есть пляж… С этими словами он встал и, приведя в порядок свои одежды, подхватил на руки все еще обнаженную Клеопатру. Укрыв ее своим плащом, он направился к морю. Когда оба скрылись, из-за деревьев вышел один из солдат охраны царя и, подняв одежды Македонской царевны, осмотрел их пристально. Покачав головой, страж вернул их на прежнее место и отправился следом за повелителем и его женщиной. А те, достигнув берега моря, вошли в воду и принялись приводить себя в порядок. Волна набегала, грозя сбить с ног, Клеопатра смеялась, подставляя лицо и тело под брызги, и взгляд ее, наткнувшись на взгляд Александра, загорался огнем. Не выдержав, он подошел и обнял ее. Клеопатра прильнула всем телом, и оба, не устояв перед очередной набежавшей волной, упали в воду. Александр перекатился, стремясь уберечь любимую от ушиба, а после вновь сменил положение и, накрыв собой, принялся ее жадно, неистово целовать. Клеопатра отвечала и, обвив его торс ногами, царапала и покусывала, сама еще плохо понимая, как показать любовнику собственную страсть. Очередная волна их накрыла, но ни он, ни она не обратили на нее никакого внимания. Александр вновь вошел в ждущее ласки тело любовницы и начал двигаться, и вода делала их взаимные ощущения еще острее. До лагеря они дошли спустя несколько часов. — Завернись пока в мой плащ, — попросил Клеопатру Александр. — Хорошо, мой повелитель, — легко и свободно сказала она и ласково улыбнулась. Он быстро поцеловал ее и, поздоровавшись со стражами, подошел к вещам. Найдя там хитон, вернулся и помог одеться Клеопатре, а затем и устроиться на ложе. Сам же царь Эпира сидел рядом до тех пор, пока она не уснула. После, полюбовавшись еще какое-то время, неохотно поднялся и, взяв на этот раз одного из стражей, вернулся к храму. Туда, где все еще лежал забытый ими окровавленный хитон. Подняв его, Александр долго стоял, рассматривая его и о чем-то размышляя, а после повернулся и поглядел туда, где далеко на северо-востоке находилась Македония.