***

      Маленькая улица небольшого городка засуетилась октябрьским утром. Ветер поддразнивал заходящих гостей необычайно скромно. Ребёнок с громким фырканьем проскочил перед родителями в дом, бросил вещи на пол и, после скорых приветствий, выпутался из цепких объятий. Тётушка по отцовской линии несколько лет назад вышла замуж, а потому приходилось хотя бы раз в год навещать её и поддерживать связь. Все связанные с долгожданными встречами церемонии мальчишке уже претили.       Бартл, стоило ему только оказаться у дубовой лестницы, тут же вскочил на первую ступеньку и замер. Окликнут ли его сейчас, позвав готовиться к обеду иль просто уделить время общению? Ему не всегда позволяли укрываться наверху, а ведь там был целый мир. Третий этаж – детский этаж, не тронутый ворчанием и упрёками взрослых, оставленный пылиться до нескорого приезда маленьких жителей. Иногда случалось и так, что здесь укладывали спать гостей, которые не помещались на первых двух этажах. Гости эти покоя не нарушали, поднимаясь уж глубокой ночью к своей кровати и рано спускаясь вниз. Праздники – не время для сна.       Мальчишка всё же взлетел вверх, крепко держась за перила. Он уже падал не раз, скатывался, обдирая спину, а потому и вынужден был вести себя осторожнее. Уже на чердаке даже пригнулся, пряча голову от балок, до которых не дотягивался даже руками. Пол жалобно скрипел под топаньем детской радости.       Лишь оказавшись у двери в свою комнату, он понял, что забыл свои вещи внизу. Одна лишь лень удерживала сейчас от неловкого возвращения. Взрослые бы поймали его со снисходительной улыбкой и заставили работать на пользу семьи до самого обеда. Такое заточение не понравилось бы ни одному свободолюбимому мальчишке! Безрадостное томление в скуке без развлечений живых, настоящих, таких, после которых сердце стучало бы в бешеном восторге! С возрастом умение веселиться почему-то пропадало. Праздники и занятия людей становились тоскливо однообразны, темы разговоров не менялись из раза в раз и заканчивались всё тем же и тем же. Предугадать их уже было слишком легко. Разве может такое приносить счастье и радость? Разве можно тратить жизнь на подобное?       Дверь в комнату со скрипом отворилась. Добротная кровать тоскливо жалась у стены, потемневшая от времени и отнюдь не заправленная; на письменном столе покоился тонкий слой пыли, несомненно, покрывающий и любые другие поверхности здесь без всякого стеснения; на подоконнике чернели помершие мухи и пчёлы. Он из раза в раз по приезде собирал все эти трупики в тряпочку и вытряхивал в окно, уже даже не обращал внимания на валявшиеся оторванные крылышки, слишком маленькие и незаметные, чтобы тратить время уборки ещё и на них. Знать бы ещё, откуда они берутся в таком количестве исправно из года в год.       В его плане оставались ещё не выполненные пункты: разобрать вещи, заправить кровать и – самое интересное – найти себе книгу для послеобеденного чтения. От этого занятия не отвертеться было всеми правдами и неправдами, как бы он ни совершенствовался в красноречии. Смирение пришло с идеей выбирать самостоятельно какую-нибудь захватывающую историю до того, как кто-нибудь из взрослых решил бы пройтись вдоль книжных полок.       Ровно напротив его комнаты располагался кабинет отца дяди Лоркана, которого мальчишка, вопреки разной крови, всё же звал дедушкой. По правде сказать, свои функции место не выполняло, ведь пользоваться им теперь было просто-напросто некому. Спасение от вечной пыли нашлось в перетащенном раскладном диване, изредка занимаемом пьяным и весёлым гостем. Даже за книгами сюда поднимались редко.       За несколько лет, со дня свадьбы тёти, ни один из уголков кабинета не остался неисследованным. Бартл знал место каждой книги здесь, каждой фигурки и карты. Таинственным сокровищем, последней загадкой оставался лишь стол-бюро, переживший не одно поколение. Его ящики были закрыты, а ручки – выломаны. Ещё достаточно неуклюжий, неопытный, он даже не знал, как откинуть крышку пиратского сундука, не сломав её, не повредив. Уж очень казалось важным сохранить хоть какую-то целостность.       Неожиданно на глаза попался потёртый дневник, обитый кожей. Он прятался в складках трофейной шинели, укрывающей диван. Такого раньше Бартл не видел, а потому после недолгих раздумий пришёл к вполне понятному выводу: какой-нибудь приятель семьи приезжал, отдыхал здесь и в итоге забыл такую интересную вещицу. Довольный собой, любопытный мальчишка резво захватил с собой и дневник, и свежую, ещё не читанную книгу про приключения отважных моряков-исследователей и метнулся в свою спальню. Кровать скрипнула в первый раз от нежданной тяжести, бросившейся с разбегу, а после – от ворочания на одном месте.       Книга легла на край стола, ближе к изголовью кровати, а после небрежного толчка переместилась ближе к центру. После неё на пыльном столе остался чистый от контраста след. Чтение безжалостно отложилось на завтра.       Всё внимание крутилось вокруг дневника, даже не зная, за что именно стоило зацепиться и задержаться. Кожаный переплёт светлел потёртыми местами, редкими трещинками и неровностями. Пожелтевшие страницы выглядели состаренными временем, но никак не замачиванием в кофе или чае. Не хватало лишь изящным почерком выведенных слов без единой кляксы для принятия этой находки за старинную реликвию, подарок и гонца прошлого. Бумага шелестела с лёгким потрескиванием, однако отчего-то не несла тот особый запах истории, старой книги, убаюкивающий. Бартл решение принял скоро – отныне он будет вести свой личный дневник, как самый настоящий мореходец. Записи бы рассказывали другим о поражающих дух опасностях, сложностях исследователя и о многом-многом другом. Как же прекрасна была эта идея!       Крик матери, зовущий наконец спуститься к семье, резко вырвал из омута блаженных мечтаний и представлений. Видно, чистота первого листа сохранится ещё на некоторое время. Со вздохом Бартл закрыл дневник и сполз с кровати. По возвращении стоило бы озаботиться поиском тайника, ведь негоже таким записям находиться раньше времени.       Последние ступеньки были счастливо перепрыгнуты. Бартл широко улыбнулся, завидев хлопотавшую на кухне тётю, и бросился с объятиями. Нежные руки тепло гладили по голове, слух улавливал едва разборчивые слова любви, произносимые то ли самим ребёнком, то ли его тётей.       — Ну всё, всё, Бартл, отпускай, – рассмеялась кротко она. – Мой руки и садись скорей за стол. Будешь коддл? Должен был получиться вкусным.       — Конечно, тётя Шейл! – шумно ответил он и бросился к раковине, умудрившись задеть по пути и стул. Тот, к счастью, лишь слегла сдвинулся с места с противным коротким звуком, но не упал.       Вместо столь любимого коддла перед ним поставили тарелку морковного супа – удивительное оружие против детей. Под строгим взглядом дяди Лоркана пришлось справиться и с ним. Осевший на языке вкус не даст потом даже насладиться парочкой конфет подобающим образом. Взрослые – странные люди, раз любят подобное и даже хвалят за справление с такими испытаниями, которых, между прочим, вполне можно было и избежать.       Пока дядя пересказывал список дел на сегодня, несколько раз возвращаясь к сломанной скамейке явно не просто так, тётя суетилась вокруг мужа, всячески пытаясь угодить и предупредить его желания. В нужный момент на столе оказывались и стакан воды, и добавка. Без внимания не оставались ни брат, ни невестка, ни племянник. Казалось, что в тётю кто-то встроил самый настоящий пропеллер, моторчик, не дающий остановиться хоть на секунду. Она так и не садилась, как и не снимала фартук.       — Шейл, дорогая, присядь ты уже наконец! Ты так и сама не поешь, – не выдержав, вскрикнула Грейс.       — Сейчас-сейчас, не волнуйся!       Бартл нетерпеливо болтал ногами. Он был согласен с мамой и хотел, чтобы тётя уже села и поела, но причины у него были другие. В этой семье были свои правила, одно из которых сейчас и выполнялось: пирог и прочие сладости надо есть всем вместе. А для этого все должны отодвинуть от себя тарелки от первого и второго блюд, поставить кипятиться чайник… Чем раньше тётя сядет и поест, тем скорее получится опробовать свежий пирог, манящий своим запахом!       — Боец, – дядя часто так его называл, – я скоро пойду в магазинчик миссис Данн. Говорят, она испекла сегодня утром особое печенье. Не хочешь составить мне компанию?       Кусок пирога был проглочен непозволительно быстро, а потому потребовался стакан воды. Бартл пришёл в движение в попытках показать своё согласие всеми доступными способами, будучи не в силах произнести хоть слово. У миссис Данн всегда было много замечательных сладостей на прилавках, которые она готовила сама. Другие товары тоже имелись, но они не привлекали детский взгляд. Всё внимание ребёнка крало только одно.       Когда с пирогом было покончено, дядя Лоркан встал из-за стола, а за ним подскочил и Бартл.       — Спасибо, жёнушка, за вкусный обед. Мы пойдём.       Тётя улыбнулась и потянулась было за оставленной на столе посудой, но её остановил строгий голос невестки.       — Бартл, ты забыл убрать за собой тарелки.       — Не мужское это дело, – вмешался дядя, недовольно хмурясь и поджимая губы.       — Он должен уметь убирать за собой, – было видно, что она хотела продолжить грубее, но вовремя сдержалась.       Дядя фыркнул и подтолкнул смущённого мальчика к двери. Бартл не знал, как надо правильно поступать в такой ситуации, а потому радовался, что всё уже решили за него. Мама точно осталась недовольна. Дома он почти всегда мыл за собой посуду сам, а иногда и за всей семьёй. Другое поведение в семье называлось свинством, а свином называться ему не хотелось.               ***       Ему казалось, что он полностью состоял из одной-единственной усталости. Вынужденная работа и на улице, и в гараже выматывала сильнее дворовых игр. Последние силы были потрачены на попытки выпутаться из пододеяльника, а потому заполнение дневника было оставлено до лучшего часа.       Перед сном Бартл всегда разглядывал необычный потолок получердачной комнаты, цеплялся взглядом за неровности досок, причудливые линии и пятна на них. Это занятие успокаивало и усыпляло, а в бодрое время наталкивало на интересные размышления. Третий этаж никогда не вязался с активными играми. Скромные лампочки, одиноко висящие под потолком, почти не освящали его; пыль лежала в самых отдалённых уголках слоями, ведь уборкой здесь почти никто не занимался за ненадобностью; дерево, из которого состояло почти всё вокруг, давно потемнело. Опустошенный, почти покинутый людьми, он располагал к более спокойному времяпрепровождению и щедро делился пищей для мыслей.       Занавеска зашелестела тихонько от подувшего ветра. Бартл повернулся к открытому окну, оставлять которое на ночь было опасно.       Оторвать голову от подушки не позволил раздавшийся истошный вопль, который даже невозможно точно описать. Это сумасшедшая смесь плачей и криков разных существ, которая, казалось, пробивалась под кожу, тянулась плавучим холодом к сердцу, к душе. От такого не спрятаться даже под многочисленными слоями зимних одеял, не укрыться от звука, закрыв уши. И пусть этот стон раздавался где-то далеко-далеко, быть может, даже за северным холмом, казалось, что он звучал прямо в его голове.       Бартл сжался от ужаса, свернулся клубочком и накрыл голову подушкой, надеясь не слышать. Он боялся смотреть в окно, он боялся вставать с постели, он боялся находиться здесь прямо сейчас, он боялся.       Последний стон, самый звонкий и ясный, отозвался болью и печалью. Скорбью.       А он так и заснул, дрожа под одеялом и еле сдерживая слёзы. Герои не плачут. ***       День начинался странно и неуверенно, будто даже нехотя. Бартл встал чуть раньше обычного, тихо собрался и бесшумно спустился. Голова его была пуста и свободна от мыслей, но такая свобода не приходилась по душе. Она тяготила и даже пугала. Ни одна ступенька дубовой лестницы даже не скрипнула, а значит, и не возвестила о приходе ребёнка. Своеобразная сигнализация не сработала.       Голоса взрослых оглушали, их хотелось сбросить с себя и спрятать в ящик с замком. Никто из них даже не пробовал говорить шёпотом. Взбудораженные слова всё чаще и чаще вылетали из общего ряда громкостью, эмоциональностью, испуганные вестями о ночном убийстве какой-то женщины.       — Ха, она это заслужила. Порядочная женщина не будет среди ночи шляться чёрт знает где. Сама виновата, – послышался голос дяди Лоркана.       — Ах, она виновата, значит?       Бартл вздрогнул от раздавшегося удара о стол. Нарисовать картину разгневанной мамы по одному лишь её голосу легко. Она не кричала, не визжала, однако интонации всё же кипели злобой, яростью, насмешкой.       — Миссис Келли, ваша очаровательная соседка, сегодня утром мне шепнула, что эта несчастная женщина вышла на прогулку с мужем, которому не сиделось дома. Как он кричал на неё за нежелание тащиться в такой поздний час на улицу! А когда они столкнулись с убийцей, тот просто сбежал, оставив свою жену на растерзание тому уроду. Да что жену? Женщину! Трус.       — Грейс, ты слышишь хоть, какой бред говоришь? Нашла, кого слушать. Подумать только, верить миссис Келли! Да эта сплетница всегда что-нибудь выдумает, лишь бы люди обсуждали это. Ей надо язык отрезать вообще. Удивлён, что никто этого до сих пор не сделал.       Голос отца спокойно пролетел над столом, потушив чужие своей короткой вспышкой. Бартл сонно похлопал глазами и всё же шагнул вперёд. Воцарившаяся тишина приятно ласкала слух отсутствием громких звуков. На его тихое приветствие ответили не сразу.       Атмосфера держалась напряжённая. Мама пила чай опасно большими глотками без страха обжечь язык и смотрела в окно. Её мягкое лицо со стороны смотрелось грубо и неестественно. Оттенки досады на нём отзывались в сердце вялой, неприятной колючкой. Дядя же что-то бормотал себе под нос и фыркал, неодобрительно посматривая на невестку. Проигрыш отражался на его поведении.       Недолго думая, Бартл сел к самому спокойному человеку здесь – папе, который невозмутимо продолжал завтракать и никак не реагировал на неловкие трепыхания сестры.       — Отец, вчера я слышал банши. Человек не может издавать таких звуков, я уверен!       — Она кричала не по тебе, не волнуйся.       И завтрак продолжился. ***       Бартл ловко соскочил с лестницы и похлопал в ладоши своему мастерству. Он чуть прищурился от довольства и посмотрел, не видел ли кто его замечательного трюка. Вместо случайного зрителя на глаза попалась лишь проскользнувшая тень у стены.       «Крыса!» – подумал юный герой.       Несложно пылкому уму представить, как он, уставший и потрёпанный, зашёл бы в столовую точно за минуту до ужина и положил бы на стол с глухим стуком и нечитаемым выражением лица труп крысы. Та бы была обязательно откормлена, а потому крупна и грозна, опасна. Тётя Шейл упала бы в обморок. Это – крысиный король. Его трон окрасился кровью, а рядом возвышался он – победитель, спаситель. И провозгласил бы тот гордо и несколько опустошённо:       — Бартл, выйди на солнце да помоги дяде Лоркану!       — Сейчас, мам!       Он печально вздохнул и отвернулся. Рядом вновь пробежала тень, но время для её поимки ещё не настало. Чем дольше велась бы охота, тем ценнее награда, победа. Чувства бы достигли пика, высшей точки эйфории, волной захлестнули бы победителя, которого охлопали бы, которым возгордились бы…       — Бартл! Ты где пропал?       — Сейчас!       Он постарался прокричать достаточно громко, чтобы мама точно услышала. Иначе позже его могли бы и обвинить в том, что не слышал, не отвечал и вообще держался далеко от общества, погрязнув в лени.       На крыльце его встретил подзатыльник, а у гаража – дядя. Тот возился с каким-то прозрачным лоскутком ткани, пытаясь его то ли связать каким-то причудливым образом, то ли наоборот развязать. Успехи его на ответ не указывали. На дорожке были разбросаны небольшие тыквы, ещё не тронутые суровыми ножами ни снаружи, ни изнутри; к стене дома приложены оказались доски, палки. Ещё с прошлого года хранились жутко реалистичные украшения. Их взрослые достанут уже накануне веселья. Самой праздничной ночи ещё предстояло дождаться. Не терять же настрой раньше времени?       — Хватай оружие, солдат, и дуй сюда, – дядя Лоркан махнул рукой в сторону гаража.       Бартл послушно юркнул за тяжёлую железную дверь, оказавшись в темноте. Первый шаг на ощупь оказался неудачным: старое ведро с громким лязгом откатилось в сторону, ударившись обо что-то отнюдь не тихо. Память упорно не давала подсказок о нахождении выключателя. Тётя не так уж и давно вышла замуж, а оттого и привыкнуть за редкие приезды к этому дому, запомнить его мальчишка ещё не успел.       — Дядя Лоркан, вы же специально выключили свет!       Очевидная истина всё же прозвучала с возмущением. В ответ лишь раздался несдержанный смешок, за ним – недовольное сопение надувшегося ребёнка. Мама не раз говорила об опасности ножей, а папа учил их правильно держать и передавать другому человеку. Искать что-то подобное в темноте глупо, а потому оставался лишь один выход – искать свет.       Неподалёку что-то зашуршало, и Бартл поспешил отставить ногу в сторону. Звук повторился в другом месте. Мурашки напряжения разбегались по рукам, ногам. Странное, неприятное чувство собиралось ниже ключиц. Это нельзя было назвать страхом. Опасение – более точное слово.       Ладонь обхватила каким-то чудом нащупанную палку и сжала её до незримой в темноте дрожи пальцев. Скорее всего, это был один из экземпляров тех посохов Бо, как окрестили их со смехом, что сейчас стоят на улице и дожидаются своей неизвестной участи. Бартл перехватил эту палку поудобнее и замахнулся ею в сторону источника звука. Послышался лишь глухой удар соприкосновения со стеной, а смех за дверью вновь дал о себе знать. Юный герой фыркнул и прислушался. Настоящие охотники так и делали. В какой момент враг явит себя? Как он это сделает?       Послышалось заветное шуршание. Бартл победно улыбнулся и вложил всю свою кельтскую силу в этот удар. В ответ он услышал вовсе не глухой стук о стену, а что-то странное. Самое то для побеждённого монстра, плоть которого должна отличаться от любой другой. Улыбка зацвела на его лицо так же быстро, как и погасла. В гараже включился свет. Он ударил по выключателю.       В дверях стоял смеющийся до слёз дядя Лоркан. В его случае, к сожалению, это выражение имело самый прямой и ужасный смысл. Его слегка потряхивало и гнуло к земле. Его смех смешивался с истерикой, плачем и хохотом. Ситуация предстала перед ним весьма потешная, если не задумываться о возможном повреждении выключателя.       — Бартл, зачем ты это сделал? – с трудом он смог всё же сказать что-то понятное.       — Я услышал кого-то странного! Он бегал и шумел везде! Я должен был его победить и всех защитить!       Бартл скакал вокруг дяди с восклицаниями, размахивал руками и торопливо рассказывал о том, что же с ним приключилось и что он слышал. Это буйство энергии продолжалось ещё долго: полились и истории про захватчиков-злоумышленников, и об инопланетянах, магии и крысах.       «Крысы!», – озарило его.       До этого случая он как раз видел несколько раз их пробегающие тени. Пробраться в гараж для таких гадёнышей – плёвое дело. Только вот причина такого проникновения была неясна. Еды здесь не было и не планировалось в соответствии с одним из правил дома. Рабочее место – не место для еды. Нарушать этот обычай строго-настрого запрещено.       Когда он озвучил своё безобидное предположение, дядя Лоркан обидчиво поджал губы, заверив, что в его доме крыса завестись ни за что бы не смогла. А если и посмела по глупости своей, то ждала бы её лишь скорая смерть. Он, в общем-то, этих тварей не любил, считая их грязными, опасными и мерзкими существами. Мало кто желал с ним спорить, имея другое мнение. В любом случае они казались ему пережитом прошлого. В каком приличном доме нынче можно было встретить крыс? Да ни в каком!       Бартл вынес из гаража набор ножей, табуретку и столик для себя любимого, даже успел метнуться в дом за посудой. «Внутренности» тыквы тётя ещё собиралась использовать для какого-то нового блюда. Правда, о таком сложно было думать во время работы. Мякоть удалялась без проблем лишь у первых нескольких тыкв, а дальше приходила усталость. Радовало одно – в прошлом приходилось прикладывать куда больше усилий. «Вырос – сильнее стал», - услышал он в ответ.       Рот тыквы получался недостаточно ровным, даже скорее каким-то вялым и потрёпанным жизнью. Из-за вечных поправок он становился ещё шире и больше, больше, больше… От неминуемой гибели и потери лица тыкву спас дядя, исправивший ситуацию за несколько лёгких движений ножом. Опыт проскальзывал в уверенной хватке пальцев на рукоятке, в лёгком спуске лезвия от острия до пятки.       Лоркановские тыквы были известны на весь городок своею выразительностью и оригинальностью. Уж слишком бросалась в глаза сложность работы, задерживали на себе любопытные взгляды нелепые иль пугающие экспозиции. Дом Лоркана купался в любви и внимании людей каждый Хэллоуин. Дети готовы любить за конфеты и страшно реалистичные декорации, а взрослые – за щедрость и доброе отношение к их детям. Не зря ведь считалось, что количество посетивших дом гостей неразрывно связано было с престижем.       — Трудись, солдат, – провозгласил дядя Лоркан и ушёл в дом.       Похоже, его предали. ***       Над обеденным столом пылью пролетели слова о необходимой уборке на чердаке, попали прямо в глаза, отчего те раздражённо заслезились. Не прозвучали даже возгласы возмущения насчёт столь оскорбительного названия его царства – третьего этажа. Бартл был занят идеей. Эта идея кружилась в мыслях, завивалась в причудливые узоры и распутывалась в прямую ленту вновь.       Спешно выскользнув из-за стола и поблагодарив за вкусную еду, Бартл бросился в свою комнату. Прямо на кровати лежала ничем не прикрытая тайна, которую, как оказалось, раскрывать другим совершенно не хотелось. Дневник коротко шелестнул в человеческих руках и замолк. Эта тайна была историей, а история – пока ещё тайной.       Бартл ещё не успел написать своё первое слово на этих страницах, придумать вступление и многое-многое другое. В одной из книг, которые он читал, герой тоже вёл свой дневник, куда записывал все свои открытия и озарения за лето. Звучало и правда захватывающе. Только вот приехал Бартл в гости лишь на недельку-другую, знать не знал многих соседей, а уж тем более не собирал ни разу одуванчики для дедушки.       За дверью послышались тихие шаги, опознать которые было слишком легко. Мальчишка с ужасом посмотрел на дневник в руках, оглянулся вокруг и бросил дневник за батарею, не работающую, кажется, уже не первый год. Волнение и чувство чего-то неправильного сбивали мысли, а недостаток времени и вовсе лишал шанса на успешное нахождение хорошего тайника здесь и сейчас. Мама уже стояла за дверью.       — Бартл, я зайду?       — Ага, – протянул он неловко в ответ.       Такое внезапное появление живой фигуры на пороге комнаты смутило. За это время уже успела зародиться привычка определять приближение и вторжение кого-либо по скрипу дубовой лестницы. В этот же раз мама отчего-то решила воспользоваться «светлой» – свежей и бесшумной, соединяющей только второй и третий этажи. Быть может, шла сразу из своей комнаты.       — Тебе надо убраться, так как комната достаточно долгое время пустовала. Смотри, сколько грязи здесь собралось.       Она неторопливо прошлась по комнатке, рассматривая её и загибая постепенно палец за пальцем.       — Сегодня обязательно надо навести порядок в шкафу, пропылесосить, разобрать стол и протереть зеркало. Ты так ничего не увидишь в нём. – После этих слов она замерла на месте, а после развернулась на пятках. – Завтра уже протрёшь пыль везде, даже на шкафу. Конечно, можешь и сегодня это сделать. Как хочешь.       Мама неловко помялась на месте, словно желая сказать что-то ещё. Из неё рвалось откровение, обычно жадно впитываемое и лелеемое. Сейчас же Бартл с почти что сожалением уверил её в том, что всё будет сделано, и выпроводил аккуратно из комнаты. Та не сопротивлялась: её сын всегда злился, когда кто-то подсматривал за его уборкой. В этот раз причина, конечно, была другой. Заметить дневник, видневшийся из-за батареи, могли на любом этапе уборки. Да и просто наклониться за чем-нибудь, перевести взгляд не туда достаточно, чтобы раскрыть чью-то маленькую тайну. Мама содержание читать точно не станет, однако даже сам факт существования дневника хотелось держать неоткрытым.       Бартл прижался плечом к стене и потянулся к дневнику. Рука с трудом пролезала за батареей, а о длине и говорить не стоило. Наконец пальцы подцепили за краешек, потянули его к себе, но тот лишь бухнулся на корешок. Безумно неудобная поза для сидения. Мальчишка кряхтел, потихоньку подтаскивал своё сокровище к себе, будто доставая его на борт корабля со дна. Злость скапливалась в глазах влагой.       Он отпрянул от батареи, упав на спину. Ему хотелось кричать, плакать, избавиться от раздражённых руки и плеча. Неудобно, больно, долго, противно. Бессилие выводило на эмоции не хуже отцовской порки. У него не получалось. Чёртова книженция слишком медленно пододвигалась к нему, застревая по пути, выскальзывая из рук. Бросить за батарею легко, а достать – почти невозможно. Положение могло быть и поприятнее, окажись у него в руках линейка или что-то достаточно длинное. Ничего подобного не было.       Тайник, который непременно будет найден, должен быть легко доступным – отныне это главный критерий при поиске. После придётся искать дневнику другое убежище, так как после Хэллоуина родители почти сразу поспешат домой. Их отпуск не бесконечный, отнюдь. В этом году чудом получилось взять отдых на одно и то же время, развеяться всей семьёй. Как-то и зимой из-за сложной взрослой жизни приезжали сюда. У Бартла даже появился друг, который после куда-то пропал. Имя того мальчика вспомнить и не получилось бы сейчас.       Окончание передышки – возвращение к неприятным усилиям. А любые усилия рано или поздно приводят к результатам, пусть и не тем, которые люди ждут. Итог может быть нулевым, но итогом от этого он быть не перестанет.       Бартл посмотрел на дневник, зажатый в руках, и швырнул его на другой конец комнаты. Эмоции вылились на бездушную бумагу, спрятанную под панцирем – кожаной обложкой. Причина, а значит, и виновник страданий наконец оказался прямо у него в руках. Пусть и держит ответ за всё им учинённое.       Спокойствие накрыло быстро. Бартл вяло подхватил дневник с пола и завалился на кровать, захватив со стола карандаш. Однако незадача: вместо идеально пустых листов его встретила запись. Её определённо не было раньше.       Мальчик нахмурился. Карандаш выскользнул из задумчивой хватки, спрятавшись в мягком покрывале. Непонимание отразилось на нахмуренном лице. Не мог никто из его семьи подняться незаметно для него наверх, при этом не оставив и следа, и написать что-то в его дневнике! Просто смешно представить! И всё же раньше дневник был пуст. Вот в этом он уж точно уверен.       Читать чужое подло – мамино правило. И Бартл полностью его принимал, беспокоясь о всех своих словцах, записанных когда-либо на бумаге. Так можно делать только полицейским, ищущим важную зацепку для поимки очень опасного преступника. Ситуация сложилась весьма непростая: запись могла бы помочь раскрыть вора «первой записи».       Бартл перевернулся на спину, задумчиво посмотрел на деревянные потолок, стены, шкаф, в конце концов. Взгляд перескочил на окно. Где-то там тихонько перешёптывались птички. Вот они смотрят на всех-всех, следят за всеми, а потом рассказывают друг дружке. Люди не скрывались от маленьких глазок и не злились: незнание происходящего просто не давало повода хотя бы для подозрений. Вот и живут эти птички припеваючи.       И правда. Кто же узнает, что он подсмотрел? Пока сам не раскроется – никто. Бартл поджал губы и перевернулся обратно на живот. Делать нечего: придётся читать, как бы сильно он не хотел этого избежать.       «На свете испокон веков среди людей прятались добродетельные герои, помогающие и путнику, свернувшему не туда, и ребёнку, оставленному без внимания, и любому жаждущему спасения. Их любили, одаривали дарами и любовью. Бескорыстные, они отказывались от такой благодарности и продолжали своё добросердечное существование.       В одном из далёких-далёких городков жил у края леса старенький священник. В его потрёпанной церквушки прятался приют для обездоленных и несчастных – так говорили в народе. Только вот к несчастью, злые люди решили извлечь из этого выгоду. Они так ловко притворялись обманутыми жизнью, что священнику пришлось обрести внимательность к намерениям человеческим. Время успокаивалось, начинало течь вновь так же спокойно и размерено, как и раньше, лишь изредка волнуемое нечистыми помыслами.       Хотя и сладкая тягучесть покоя смеет нарушиться от крупной капли отвратного на вкус дёгтя. Священник сам построил многие года назад эту церквушку, поселился в ней и о Божьем запел красноречиво. Люди потянулись за ним лишь позже, насладившись его добрым и щедрым нравом. Они позволили себе забыть о наследии предков, о своих богах и обычаях. За забвение пришлось платить, но только вот и сундука золотых монет оказалось недостаточно.       Годами людей этих берегли их старики – самые беспомощные, слабые, бесполезные. Никто и подумать не смел об их важности, лишь радовался вновь и вновь спасению от лишнего рта и обузы. Старые, мудрые люди пытались хоть слово сказать, да перебивали их дерзко. Обида закрыла глаза, убедив доживать свой век спокойно.       А как передохли все помнящие, смена года по-стариковски осталась без внимания. Все смотрели новыми глазами, а новые глаза не видели старого. Так и не разжёг никто костра, не спрятался за масками впечатляющими. Хищник заметил и в ус не дующую добычу».       Как бы не была интересна запись своею схожестью со сказкой, не пряталось в ней и крохи информации об авторе. Написать её мог любой! Сказочный сюжет был прост: напало на народ несчастный зло, мучило его, мучило, пока после не появилось добро. Завязалась битва суровая, исход которой очевиден любому – победа добра в конце. Светлая сторона – неоспоримый победитель. Часто у героя не получалось выиграть сразу, и в такие моменты казалось, что он вот-вот проиграл бы, преклонился бы перед тьмой могущественной. Заблуждение, подогревающее дух и любовь к победителю. Это здорово!       С широкой улыбкой Бартл отложил дневник в сторону. Надо уделить внимание и уборке. Перед сном мама заглядывала оценить выполнение задания и ругалась, если не видела изменений. Хороших, разумеется.       В конце коридора, у одной из дверок на уже сам чердак, ютился шумный пылесос. Выполнял свою роль он исправно из года в год, однако звук от него был ужасный. Ещё секунда работы – будет взрыв; от этого ощущения избавиться невозможно. Оно неприятно щекотало руки, тащащие помощника по полу. Слишком уж большой для мальчишки.       Пылесос работал быстрее швабры, эффективнее, однако более любимым от этого не становился. Руки достаточно быстро уставали водить этой махиной по всей полоподобной поверхности. Приходилось разочарованно облокачивать чудо-машину на стену и продолжать уже позже. Перерыва, к сожалению, не было. Разобрать шкаф, аккуратно разложить одежду по полочкам, убрать беспорядок на столе – дел было и правда много. И всё это приходилось как-то совмещать.       После уборки он устало упал на кровать, отдавшись размышлениям и мыслям. Это место обладало поистине удивительным эффектом. Ни разу желание кричать, бегать, куролесить не поднимало его с места. Эмоции этого дома зыбко застыли, не давая слишком уж сильно отклониться от спокойного состояния. На первом этаже свободы больше: гости приносили слишком много чувств и эмоций, сдержать которые невозможно самым крепким магическим стенам.       Бартл неспешно перевернулся на бок, спиной к стене. Взгляд сразу зацепился за какую-то облезлую курицы с крупными жёлтыми глазами. Она прохаживалась по полу, повиливая каким-то странным хвостом, напоминающим отдалённо крысиный. Смотреть было на эти кости жаль. Однако с возможностью проходить сквозь материю травмы этой птице не страшны.       Он резко поднялся на руках и сел на кровати, опасаясь спускать ноги. Уборка действительно вымотала его, но разве сон уже наступил? Ещё даже не настал час ужина.       — Эй, – зачем-то окликнул он.       Существо даже не повернулось в его сторону, продолжая выхаживать по полу запутанным маршрутом. После оно и вовсе растворилось в двери, издав какой-то странный звук. Взгляд ещё долго цеплялся за это злосчастное место «пропажи». Мысли почти сразу приняли истинность увиденного. Перед Бартлом предстало то, что не показывалось раньше. Это напоминало особую способность, проявившуюся совершенно неожиданно. Знал ли хоть один герой о том, что он будет героем? Несомненно, нет.       Бартл задумался.       Опьянённый чувством собственного величия героя, он с широчайшей улыбкой поспешил к ужину, думая, когда же он раскроет взрослым правду о своих силах. Те определённо удивятся сильно, похлопают от восторга, а дядя Лоркан покажет палец вверх. Мама будет рассказывать о том, каким должен быть хороший герой, пытаться скрыть своё волнение за его здоровье. Всё же ему предстоит сражаться со страшным злом, с которым справиться не сможет ни один другой человек. И в тот момент, когда все отчаются, на помощь придёт Бартл Иган!       Бартл Иган! ***       Разумеется, никто не поверил в его рассказы ни про облезлую курицы, ни про бегающих по дому крыс. Ему улыбались, беззлобно дразнили и даже хвалили за живую фантазию. Неверие задевало, но вскоре оно сменилось снисхождением. Не каждому дано увидеть чуть больше, чем другим.       После того случая Бартл замечал и других странных созданий, которые всё также не обращали на него внимания. Ни в одном из них он не видел намёки на разумность и умение говорить и понимать слова. Исключением стала, разве что, смеющаяся страшным гоготанием огромная огненная голова, издалека напоминающая непримечательный клубочек света. Напряжённая оторопь закрыла ребёнку рот, уберегла от раскрытия присутствия.       Он действовал осторожно, руководствуясь какой-то странной опасливостью. Трус из него никудышный, а с ребятами он и вовсе отважен, безбашен и смел. Мама лишь с печалью принимала от него порванные штаны и выбирала заплатку поинтереснее. Она не ругала его за активные игры до тех пор, пока они были уместны. Бартл отвечал благодарностью, в ответ стараясь быть аккуратным с другими вещами, а также вести себя прилично тогда, когда это было очень важно.       Любопытство пожелало прочитать историю из дневника вновь. Та была не закончена, чем воспользовался бойкий детский мир. Требовалось лишь было уточнить несколько деталей, дабы подвиги доброго дядюшки-священника выглядели правдиво. В историю должны верить.       И та вдруг продолжилась под пытливым ребяческим взглядом аккуратным почерком без единой кляксы. Буквы под солнечным светом слегка отличали красным, напоминая потемневшую со временем алую розу. Стараниями отца Бартл прекрасно знал, как дамы сердца реагировали на эти цветы.       «И пришли с того мира никем не погнанные демоны и твари. Люди побежали искать убежища у священника, но тот лишь беспомощно стоял на коленях и молился. Он был бессилен перед силой неизвестной, страшной. Разочаровались люди, захотели старые глаза вернуть, да вот только не каждый смог. Нарядились оставшиеся в лоскутки ткани, лица и руки за пеплом спрятали да ягодами раздавленными.       Люди, дрожа от страха, всё же вернулись все вместе в город, оглядели свои дома, но заходить внутрь не спешили. Родные очаги вовсе не казались им теперь столь же безопасными, что и раньше. Никто не смел и думать о разделении, об отслоении от толпы. Сейчас их сила заключалась в этом.       А нечистые создания не видели истины под спешными образами грязи неживой. Обманувшись, они расходились в разные стороны от группки странных созданий, не спеша, однако, покидать пределы города. Люди вздохнули да стали костёр разводить, обычаи стариков вспоминать. И начались и пляски, и песнопения, какие только в голову приходили. К пламеню тащили всё, что только стоило сжечь. Оно жадно поглощало дары, взамен покрывая город устрашающим другую сторону мира дымом».       Бартл удивлённо перелистнул страницу, вернулся обратно, повторил это действие несколько раз. Он знал о необычных видах чернил, ведь в арсенале настоящего шпиона и секретного агента обязательно имелись и такая информация, и соответствующие навыки. Только вот о постепенно проявляющихся самостоятельно ещё ни разу не слышал. Когда вернётся домой, обязательно спросит у Тома, верного соратника и товарища.       За продолжением записи последовало непонимание. Священник больше не казался ему героем и спасителем отчаявшихся людей. Храбрец не стал бы рыдать на коленях от страха, а несчастные жертвы не имели бы сил на спасения себя самостоятельно. Подобная странность вызывала столь же странный интерес. Бартл и противился ходу истории, которую видел неправильной, и жаждал узнать её окончание.       Со вздохом он закрыл дневник и на цыпочках поспешил к тайнику – тёмному чердаку за маленькой дверкой. Взрослые всегда несколько пригибались к земле, чтобы пройти через неё, хотя и повод для подобного неудобства находился крайне редко. Носки после такого путешествия приходилось отряхивать от какой-то мелкой крошки, о названии которой Бартл и не думал.       Разогнувшись после отряхивания ног, он столкнулся взглядом с серовато-прозрачным пиджаком. Под собою пиджак прятал упитанный и столь же прозрачный живот, который придерживал брюки в клетку. Руки пиджака упёрлись в бока, а на своих плечах пиджак держал толстую добрую голову. Пиджаки Бартл не любил.       — Здравствуй, мальчик.       — Здравствуйте, мистер, – спокойно поприветствовал его Бартл.       — Мистер МакСейнсер, – уточнил пиджак в ответ и продолжил: – Бартл, верно? Знаете, а ведь я раньше жил в этом доме.       Пиджак помолчал, задумавшись, что-то невнятно пробормотал и, колыхнувшись голубым, развернулся. Бартл с любопытством последовал за ходящим по воздуху призраком. У него были ноги – удивительный факт для такого создания. Эта необыкновенная способность показала неполные знания обычных людей, их несовершенство. В честь великого учёного, рассказавшему миру правду, назовут и его труд – «Правда Игана». Многотысячные страницы будут перечитывать во всех университетах мира, а журналисты никогда не перестанут обсуждать столь потрясающие голову открытия.       — Когда человек умирает, он нередко остаётся следить за оставленным домом. Некоторые способны уйти за ту сторону раньше, но, признаться честно, любопытство и переживания за потомков не отпускают каждого из нас.       Они почему-то теперь стояли в кабинете-библиотеке, однако сейчас он не выглядел заброшенным и безлюдным. Несколько летающих прозрачных одежёнок разных оттенков серого и голубого весьма оживили это место. Бартл с восторгом осматривал их. Эти призраки со странными лицами и неповторяющейся одеждой отражали его возрастающая силу. И дневник способен её развивать, как успел метко заметить маленький супергерой.       — Кто вы? – Не каждый смог бы вести себя так спокойно на его месте.       — О, ты правда нас видишь? – Рядом проскользнуло озорное летнее платьишко.       — Мы предки Лоркана, твоего дяди, - тихий голос шёлковой пижамы дал ответ первым.       — Правда? А что вы умеете? – Бартл оживлённо крутился на месте, стараясь рассмотреть всех и каждого. – А вы можете заставить торт упасть кому-нибудь на голову?       Призраки смеялись и веселились, расспрашивая о жизни земной, о приключениях и подвигах. От Бартла исходила страшная энергия: впервые с момент приезда он столь бурно размахивал руками, говорил, говорил, болтал без умолку. Ему хватало и того, что слушала его бóльшая часть, искренне задавала вопросы и хлопала в ладоши на особо интересных моментах.       Язык уже еле шевелился, глаза блестели от усилий. Бартл устало затих, прикрыл глаза и решил слушать уже чужие истории.       — Позволь и нам рассказать тебе кое-что, Бартл.       — Не рассказывай о нас никому! – крикнуло откуда-то сбоку уже знакомое платьишко.       — Почему же? Как они тогда узнают о моих суперспособностях?       — Узнав, что мы живём и по сей день здесь, в этом доме, они непременно расстроятся. Какой же герой станет печалить людей? – рабочий комбинезон говорил удивительно складно для своего потрёпанного вида. – Они думают, что мы уже наслаждаемся на небе отдыхом и свободой от земных забот. Конечно, люди начнут волноваться, когда узнают, что их предки не обрели покой. Они захотят помочь нам это сделать, однако сейчас это невозможно. Представь, как неудачи скажутся на них?       Представить было и правда легко. Дядя Лоркан бы злился на плохих священнослужителей, ездил бы по церквям и в другие города. Такой человек мог бы и обвинить и себя, и окружающих в том, что нынешнее не такое, каким он считает правильным. За проведённое с ним время его личность открывалась всё сильнее, становилась всё более понятной и ясной.       И Бартл решил, что не позволит никому из своей семьи беспокоиться и расстраиваться. Герой и правда никогда не рассказывал бы о столь страшной правде, умолчал бы, однако не врал, не лгал. Низость неприемлема в любой ситуации. Это мальчик знал хорошо.       — Хорошо, я честно никому не скажу. Однако увижу ли я вас ещё?       — Конечно, – пиджак вновь подал голос.       Мальчик радостно улыбнулся и вылетел из комнаты. Энергия вновь перебивала силу этажа, бурлила и пенилась. Взбудораженный, он не дышал ровно. Молодая кровь жаждала чего-то необъятного, чего-то великого.       До просторного гаража он долетел за секунды, потянул на себя уже несколько ржавую ручку тяжёлой двери и нырнул в темноту. В этот раз выключатель нашёлся без позорных плясок с палкой. У стен виднелись какие-то фигуры, покрытые тканями всех цветов, какие только нашлись в доме; дядя украшал ими дом лишь накануне праздника, держа и собственную семью в неведенье.       Велосипед был спрятан в самом дальнем углу, у ворот для въезда машины. Только вот сейчас их было не открыть. Приходилось тащить своего коня на колёсах на себе, переступая всевозможные препятствия и на полу, и под боком.       По приезде отец накачал колёса, проверил исправность всех составляющих. Теперь же, встав на педали, сын мчался по дорогам, искал ещё теплившиеся в памяти маршруты. Ветер нёс его небрежно, сдувая со всех сторон и желая нарушить равновесие. Мальчишка смеялся, отпускал руль. Молодая кровь летела.       Ещё немногие дома начали преображаться. Взрослые в этот час ещё были на работе, дети учились последние дни перед долгожданными каникулами. Этот незнакомый город в действительности был давно известен Бартлу тем, что и не отличался сильно от его собственного. Даже «пиратские» площадки в обоих были одинаковыми: почти пустынное поле со старыми турникетами, то ли волейбольной, то ли футбольной площадкой, поваленные чуть в отдалении деревья, ставшие скамейками вокруг кострища. Через улицу-другую начиналось бескрайнее поле с небольшой фермой.       Центр города, несомненно, был другим: и улочки, и дома там были более аккуратными, стояли магазины, школы, поликлиники и многое-многое другое. Однако и дети там не собирались, предпочитая сбегать туда, где чувствовалась свобода.       На асфальте с резким звуком пролегла тёмная полоска от стёртых колёс. Такое торможение тоже было одним из развлечений детей. И Бартл бы довольно улыбнулся, если бы на той стороне улице не увидел двух крупных собак, неспешно шатающихся по дороге. Нежелание рисковать даже нельзя было назвать трусостью. Эти бродяги казались странными, даже жуткими и неживыми. Взгляд то ли улавливал чёрно-серое нечто над ними, то ли нет. Оно шевелилось, меняло форму, но всё ещё напоминало пса.       Сердце задрожало от неясных чувств, умоляя убираться отсюда подальше. Ему казалось, что оно видит необъяснимым образом медленную, наступающую смерть, которую уже слишком поздно отгонять от животных. Жизнь бродяжки всем представляется одинаково: холод, голод, постоянные раны от стычек с другими обитателями улиц и печаль во взгляде. Такое убивает легко.       Мама много говорила с ним о смерти, рассказывала о прекрасной награде за достойно прожитую жизнь, обещала встречу со всеми близкими тогда, когда придёт время. Это неизбежно, а потому не стоило и долго горевать из-за подобных несчастий. Только вот произнесённые ею же слова она легко забыла, стоило только попрощаться с близкой подругой, прошедшей с ней по дороге уж два десятка лет точно. Бартл вспоминал её же слова, успокаивал со всей серьёзностью. Она слушала его, отрицала, соглашалась, а потом долго обнимала и благодарила за такого чудесного сына.       И сейчас он не хотел быть свидетелем чьей-то смерти, пусть даже животного. С трудом получалось удерживать ноги на бешено крутящихся педалях. Ребёнок спешил домой, к своей семье. Дядя разочарованно отзовётся о такой чувствительности, мама скажет что-то успокаивающее и истинное, тётя прикроет рот рукой и, быть может, даже заплачет от услышанных недетских слов, а отец проводит его внимательным взглядом, не проронив ни слова. Бартл знал своих близких очень хорошо.       Велосипед всё же оказался поставлен в гараж, вопреки порывам бросить его где-нибудь на газоне. Со стороны клуб послышались причитания тёти Шейл, заметившей его появление, однако все они были встречены равнодушно. В доме никто ему никто не попался на глаза, чему нельзя было не радоваться. Под ногами тихонько скрипели ступеньки дубовой лестницы.       Дневник оказался в руках вместе с чердачной пылью, осыпавшейся на пол небрежными смахиваниями. Только вот последние строки остались теми же, не изменившись ни капельки. Бартл упрямо закрывал и открывал эту почти что книжку, перелистывал страницы. Неужели за день можно прочитать только один фрагмент?       В конце концов он просто схватил первую попавшуюся книгу про приключения команды мальчишек из кабинета-библиотеки, поздоровавшись с попавшимися ему одежонками, и погрузился в чтение. Этот день оказался слишком сумбурным и необычным.       Мистер Иган, поднявшийся проверить не отзывающегося на приглашения спуститься к столу сына, застал его спящим. Аккуратно, стараясь не наступать на скрипучие доски, он вытащил из-под головы сына книгу и убрал её на стол. Там внимание и зацепилось за странный дневник, однако в памяти это наблюдение отчего-то не задержалось. Теренс бесшумно выключил свет и покинул комнату.       А на утро проснувшийся мальчик с предвкушением схватился за необычную книгу, раскрывая её резким и неосторожным движением. Корешок коротко скрипнул. Утром и правда содержание пополнилось не одним десятком слов.       «И каждый человек радовался спасению, обнимал близкого. Только вот их подобия проверенных временем ритуалов не действовали на поистине могущественную силу. Та с усмешкой наблюдала да выбирала себе самые вкусные и яркие души и вытягивала их аккуратно, незаметно, когда подбиралась поближе. Заканчивать веселье раньше времени она не торопилась. Жертвы этой силы слабли постепенно сильнее и сильнее. Заметили люди, забеспокоились.       Вновь прокатилась волна страха по сердцам. Собрались люди воевать с монстрами прямо, но знать не знали способов хороших. Вернулся тогда священник к людям, уже уверенный и гордый собой. Чудесным способом он стал нечисть истреблять, звали потому его теперь Охотником.       Хищник следил за смертью знакомых существ и негодовал. Умения его заключались в скрытности и хитрости, изящном искусстве лукавства. Мощи и ума хватало, дабы избежать падения от рук человека, но победить его – нет. Так и гонялись Хищник и Охотник друг за другом без определённого исхода. Вся жизнь превратилась в погоню, не дающую ни мгновения на перекус и отдышку.       И тогда Охотник решил: «Раз мне не хватает сил убить его, я его запечатаю». Погоня за другим исходом продолжилась».       Бартл завороженно перечитывал строки. Теперь история кажется более правильной: настоящее зло готовилось нанести удар, против которого обычный человек не выстоял бы ни за что. Отчаяние и страх процветали в каждом, пока в самую решающую минуту не являлся герой. Священник при этом предстал персонажем весьма и весьма странным. Он трусливо дрожал в самом начале, однако вскоре уже каким-то чудом побеждал монстров. Да и какой старик смог бы поспеть за прыткой нечистью? Странная охота эта. Восторг этой ролью угасал, но ещё незаметно.       Пальцы крепко сжались на кожаной обложке, не в силах ослабить хватку. Тайник уже казался не таким уж и надёжным местом, пусть и прослужил он ещё совсем немного. Волнительно было просто думать о том, что кто-то нашёл бы, прочитал и всё-всё узнал. В этой истории не пряталось тайных смыслов и посланий Бартла, не рассказывалась о чём-то плохом и неподходящим для его возраста. Объяснить своё нежелание делиться ею невозможно. Напряжение нервной волной росло, поднималось.       Из рук не выпустит, даже подержать не позволит. Дневник будет сопровождать его на каждом шагу, а он — следить так пристально, как только сможет. Так будет лучше, спокойнее. ***       Завтрак шёл тихо и вяло. Бартл лениво жевал омлет, не обращая внимания на расспросы о дневнике, и размышлял о чём-то своём. Вчера он планировал вновь выйти кататься на велосипеде, быть может, найти одну из местных компаний мальчишек; сегодня же мечтал о размеренном и спокойном дне без лишних хлопот и забот. Так его и отправили рисовать и вырезать бумажных приведений. Ещё помня о данном обещании, он не стал изображать их действительный образ, согласившись на классические белые летающие простыни. Слишком рано пока раскрывать взрослым поразительную правду.       Стол, за которым он работал, даже не был придвинут к внутренней стене, но всё же мамин шёпот был ясно слышен. Аж досадно, раз спокойное и тихое поведение вызывает столько беспокойства и подозрений. Единственный здравомыслящий человек в этом доме – отец, который невозмутимо пытался убедить маму, что нет ничего странного в таком небольшом затишье. Бартл фыркнул, забавляясь их разговором. Как можно считать его каким-то уличным сорванцом, не способным и минуту терпеливо просидеть на месте?       Позже у него ещё не раз пытались что-то узнать, выяснить, расспрашивали издалека, однако сталкивались со стеной из однозначных ответов и молчания. Его старались побольше нагружать подготовкой к Хэллоуину, во время которой в нём оживал энергичный ребёнок. С улыбкой и азартом брался за дело, чуть прикусывая язык, находил в себе энергию каким-то странным образом.       Однако на следующее утро он уже жаловался на плохой сон, бубнил себе что-то под нос. Иногда он застывал на месте, смотрел в одну точку, будто рассматривая диковинку, а после медленно переводил взгляд, словно следил за чьим-то движением. Были даже случаи, когда в тишине комнат раздавался его голос, лишь его. Ни намёка на собеседника.       Тётя нервно улыбалась и объясняла это всё скукой, расставанием на долгое время с друзьями и необычайно живой детской фантазией. Её слова встречались насмешливыми высказываниями, фырканьем и просьбой успокоиться. Шейл была самой впечатлительной из всех, ранимой и уязвимой перед чем-то страшным и необъяснимым. Она не любила даже весёлый Хэллоуин, пусть и пыталась скрывать это всеми силами. Окружающие лишь снисходительно называли её милой трусишкой.       Перебранки между дядей Лорканом и Грейс временно затихли. Они оба волновались о ребёнке, а потому личные ссоры и недовольства отодвинули в сторону скрепя сердце. Ни одному при этом не удалось ни заполучить дневник в руки, ни разговорить мальчика. Терпение верно стремилось к нулю. Они уже готовы были с криками вырвать эту странную вещицу из рук, но всегда останавливались в решающий момент. Не получалось у них это сделать при всём желании. Один только взгляд на лицо ребёнка заставлял закусить губу и отвернуться с миром.       Теренс безмолвно наблюдал за этим, за что из раза в раз становился жертвой ругани.       — Это же твой сын! Как ты можешь оставаться спокойным, когда с ним происходит чёрт знает что?!       — Вот именно, – отвечал он. – Только чёрт и знает.       Его бездействие вовсе не означало безразличие или настоящее спокойствие. Он переживал, однако душа фаталиста давила на плечи и приковывала ко стулу. Не хватало и опыта подходящего, и знаний. Своими неосторожными решениями боялся он растормошить спящий вулкан, с последствиями извержения которого справиться никто бы из них не смог. Вместе с пеплом осталось бы лишь сожаление.       Грейс нередко упрекала его в излишней холодности не то что к ней, но к их сыну, пусть и знала, что он любил их. Просто таковым уж Теренс вырос человеком. ***       Сам Бартл особого значения беспокойству взрослых не придавал и даже не держал его долго в памяти. Для него это было чем-то побочным, не стоящим сейчас внимания. Его мир сосредоточился на дневнике и странных существах. С каждой записью их становилось всё больше и больше. Прямую зависимость между силой и количеством видимых призраков подтвердил один неудобный случай.       — Ты так мило общаешься со мной, однако отчего-то игнорируешь моего друга. Не думаешь, что это как-то грубо? – сказал как-то продолговатый ящерообразный мистер.       — О чём это вы? – Бартл был искренен в своём удивлении.       — Ну вот же, справа от меня стоит мой товарищ. Ты ни разу не посмотрел на него, даже не ответил! Не мог же ты успеть обидеться на него?       — Простите, мистер, но я правда никого не вижу и не слышу рядом с вами.       Тогда они разошлись каждый со своими мыслями и общим вопросом, который решился уже на следующий день. Встретились они уже на последней ступеньке лестницы. Бартл с любопытством разглядывал парочку, похожую и непохожую друг на другу одновременно. Оба были ящерами, но разными, лишь отдалённо напоминающие известных людям.       — Теперь я вас вижу. Почему?       — А кто ж его знает? – весело отозвалось новое лицо, больше похожее на морду крокодила. — Быть может, ты стал сильнее, парень?       Это были справедливые слова, звучавшие абсолютно логично. После того дня Бартл отслеживал взглядом всё новых и новых существ, ранее не видимых ему. О, он, безусловно, был доволен собой, даже горд, а потому продолжал читать записи о уже наскучившей охоте. Слишком уж длинно и безынтересно расписывались детали. Скрывать от родных такие способности было сложно, но никакой другой вариант не представал перед ним. А со временем и сил раздумывать об этом не было.       Впечатления каждого дня нагло забирали всё больше и больше сил. «Такова цена способности», – полагал Бартл. Все его эмоции и мысли посвящались только этим чудесам, некоторые из которых правда оказывались очень пугающими. МакСейнсеры защищали его велению чести, даже другая нечисть время от времени вставала перед его лицом. Нечто столь жуткое очень уж редко забредало в дома людей.       Один раз ему даже повстречалось неприлично прекрасная девушка, напоминающая лесного эльфа из сказок. Белые волосы небрежно обрамляли лицо, даже не скрывая длинных ушей. Зелёное же платье с вышитыми узорами чем-то отдалённо напоминало крестьянскую девушку из европейского Средневековья. Его подол весьма умело прятал козлиные ножки, столь бросающиеся в глаза.       — Здравствуйте, мадам. Кто вы? – он уже давно не боялся похожих на людей созданий. Мальчик чувствовал, что был любим ими, был почти частью их общества.       Девушка мягко ему улыбнулась, протянула к нему руки и ухватилась за щёки. От удивления Бартл даже не отпрянул, пусть и чувствовал себя как-то глупым птенцом.       — Я глейстиг, малыш Бартл, – голос её мягко разрезал воздух. – Я предупрежу тебя сразу: я дух, а не призрак.       Она напоминала спокойный ручей, с теплом ласкающий босые ножки ступившего в него. Эта нежная, невинная натура притягивала к себе. Бартл проникся к ней доверием в первые же секунды, уже вовсе не возражая против покушения на его щёчки, а после и на всего себя. Глейстиг заботливо гладила его по голове при каждой встрече, усаживала к себе на коленки и рассказывала какую-нибудь безумно интересную историю.       — Вы же живёте в Шотландии, госпожа глейстиг. Почему же вы тут?       — О, малыш Бартл, неужели тебе никто не сказал? Можно сказать, что меня пригласили в гости, как и некоторых других временных обитателей этого города. После Хэллоуина, который я так давно не видела, вернусь домой, к своим сёстрам.       — Я думал, что духи боятся этого дня. Разве вы не пугаетесь страшных костюмов?       — Быть может, когда-то именно так и было, однако сейчас этот день горячо любим нами. Мы прячемся в своём истинном облике среди всех этих нарядов, гуляем и веселимся. Это дорого стоит. В другое время люди сразу начинают в панике кричать.       — А почему мужчины вас обходят стороной? – Бартл заметил странное поведение призраков не сразу, но так и не нашёл ответа на свой вопрос. Один раз он рискнул спросить, но встретил лишь неразборчивое бормотание: «Ты всё равно ребёнок».       — Они боятся моей красоты, – рассмеялась глейстиг переливчатой мелодией. – Я очень люблю детей, так что я тебя не съем.       Бартл засмеялся от столь детской шутки. Мама тоже его часто пугала перед сном каким-нибудь страшным волком или другим грозным зверьком. А потом он вырос.       «Мама?» – одно единственное слово заставило его замереть. Отчего-то оно теперь казалось таким далёким, таким чужим, и всё же ещё бесшумно теплело в его руках. Царство детского этажа превратилось для него в целый мир, наполненный необычайно яркими красками. Мертвецы были живее живых, как бы абсурдно это не звучало. Тот скучный, еле двигающийся мир внизу уже был чем-то минувшим, чуждым. Он вызывал лишь болезненное отторжение.       Не было в его голове больше ни героев, ни других историй, кроме одной-единственной. Новые записи появлялись каждый день, как он открывал дневник. Один раз Бартл провёл эксперимент: пропустил один день, чтобы на следующий появилось сразу два продолжения. Однако было лишь одно.       Тот день был сложным, признаться честно. Это было сложно, выматывающе, больно. Не имея возможности открыть дневник, он злился, буянил. Ему было плохо без новой записи, однако упорство довело его до конца, вопреки всем желаниям сдаться ещё в первые минуты. А потом оказалось, что эти мучения были бесполезны. Горький вкус на языке ещё долго преследовал его.       — Чего раскис? Жалкий вид, – вслед за противной насмешкой показалась волчья голова.       — Отстань, – непроизвольная грубость слетела с языка поразительно легко.       Он просто не мог вести себя вежливо с этим противным созданием, которое назвалось адлетом при первой встрече. Ниже туловища болталась лишь короткая рваная ткань с пришитым поясом из маленьких костей и черепков, жутко стукающихся друг о друга. На пугливые передёргивания мальчика волк довольно скалился. Быть вежливым со столь недружелюбным и грубым нечистым бессмысленно.       — Адлет, уходи, – за спиной мальчика застучала копытами его чудесная фея.       — Госпожа глейстиг! Рад вас видеть.       Его вновь потрепали по голове и повели куда-то в сторону. Он уже не ориентировался в этом месте, теряя и забывая ощущение старой планировки. Все изменения принимались спокойно. Бартл начал привыкать к этому нестабильному миру, удивлявшего до сих пор.       — Я всё хотел вас спросить! – оживлённо начал он. – Знаете ли вы что-нибудь об этом дневнике?       — Малыш, ты всё же решился показать мне его? Я видела его в твоих руках, однако не могла понять причину столь сильной привязанности. Сейчас же у меня есть несколько мыслей на этот счёт. Почему бы тебе не принести мне стакан прохладного молока?       Просьба удивлённо упала на плечи мальчика, однако тот лишь стряхнул её с себя. Он не желал вновь видеть почти одинаковые цвета, вслушиваться в тяжёлые голоса взрослых. И, раз уж того просит его милая подруга, с пола просьба всё же поднялась, пусть и весьма нехотя. Каждая ступенька скрипела под его ногами, а спуск занимал вечность. Глупая потеря времени.       Как назло, на кухне суетилась тётя Шейл. Бартл невольно замер, остановленный то ли любопытством, то ли испугом. Он остался не замечен. Тётушка кусала губы, мешая тесто. Светлые прядки выбились из милой шапочки с цветочками, которую неизменно надевала при готовке; кожа под глазами начала темнеть от плохого сна уже заметными пятнами. Эта робкая душа что-то тебе бормотала себе под нос, слишком резко работая с тестом.       «Бамбрак будет плохим», – только мог подумать Бартл.       — Мне нужен стакан молока.       Напряжённая фигура замерла, а после подняла тихий взгляд. От увиденного в нём становилось не по себе. Не было в нём ни злости, ни ярости, ни особой усталости. Было что-то другое, глубокое и докучливое спящей совести, но назвать и понять не хватало опыта. Бартл отвёл взгляд в сторону.       Громко звякнула посуда, чавкнула дверца холодильника. Вздрогнул стук поставленного на стол стакана. Стыд всё намеревался показаться на щеках, но яростное топанье ногами по нему оказалось сильнее.       — Ты хорошо себя чувствуешь, Бартл? Всё хорошо? Хочешь, я что-нибудь сделаю для тебя? – осторожно всё же начала Шейл.       На её протянутые руки пал взгляд отвращения. Они казались такими грязными, такими простыми. Людскими. Их касание осквернило бы его лёгкое тело. Крылья бы оборвались, не выдержав такого веса, тянущего вниз. Он не мог их лишиться. Ни за что.       — Что же это вы вдруг забеспокоились обо мне, тётушка? – ехидно бросил он слова перед собою слабым щитом. – Неужто голосок ваш прорезался наконец?       Будучи не в силах смотреть на изменившееся лицо тёти, он взял стакан в руки и быстрым шагом пошёл к себе. Ноги не слушались. Он никогда не обходился так с близкими, любимыми людьми; нарушено и правило «есть и пить можно только на кухне». От неверия в собственные слова и действия его потряхивало.       Молоко норовило вылиться уже за края гранённого стакана на каждой новой ступеньке. Неудачные попытки оставляли на стекле белёсые следы.       — Спасибо, малыш Бартл.       Ласковый голос разбудил его от раздумий, вдохнул вновь жизнь лёгким дуновением своим. Глейстиг аккуратно осушила стакан с довольной улыбкой и притянула к себе ребёнка.       — Ты хотел знать про этот дневник, не так ли? Позволь, много рассказать не смогу, ведь и сама не знаю. Похож он на предмет проклятый, но безвредный по сути своею. Сила его кроется в обиде создателя, досаде да негодовании. Теперь же ты видишь нас, тех, кто умело скрывается от мира людей, окунаясь в него лишь по нужде. А некоторые и вовсе навеки отрезаны от него. Вложивший силу в дневник мог считать это настоящим проклятием. Ты смел, Бартл, но не все таковы. Кто-то не способен даже держать язык за зубами, пусть зная, что люди в мгновения за подобные слова уверят и себя, и других во лживости рассказа. Они надеются на понимание, которое не встретишь в зримом мире, – Глейстиг откинулась на спинку кресла и пересадила ребёнка на своих коленях поудобнее. – Я отклонилась от темы. Мои слова основаны лишь на догадках и общих наблюдениях. Обитатели этого дома могут знать куда больше гостей.       Вполне ожидаемо, что после этого с расспросами столкнулись МакСейнсеры. Теперь их лица были открыты, ясны. «Пиджак», к примеру, оказался упитанным мужчиной с то ли злым, то ли добродушным лицом. Под «платьишком» пряталась худая девочка с безобразным лицом. Умерла с маминой косметикой на лице, как рассказала сама. Другие предки дяди Лоркана не привлекали внимания, бесцельно волочась от стены к стене.       — Впервые вижу это, а за домом я слежу усердно. Ты притащил его из своего дома или с улицы – иначе и быть не может.       — Мистер, госпожа глейстиг сказала, что этот предмет проклят. Может…       — Но ты ведь в порядке сейчас, – равнодушно бросил призрак и скрылся в окне.       Чужое безразличие кололо сердце. Тягостное сознание своей чуждости отражалось в блестящих глазах. Одно только название говорило о том, как опасны проклятые предметы, только вот всё равно ни одно потустороннее создание не всколыхнулось от волнения, от беспокойства и внимания к ещё живому человеку. Это было похоже на предательство.       Бартл потоптался на месте, заставив пол издать несколько коротких, но от того не менее жалобных скрипов. ***       Голод достаточно скоро перестал настойчиво добиваться внимания, согласившись утихать надолго после редких вылазок на первый этаж. Только вот утром тридцать первого октября он вдруг разошёлся свирепою яростью. Часы отбили лишь недавно семь часов утра, а взрослые уже завтракали. А ведь Бартл ожидал их увидеть лишь позже, намного позже.       Тревожное молчание последовало за его появлением. Тётя Шейл не подорвалась с места, как это обычно бывало, не начала суетиться вокруг него – она спокойно ела свою яичницу с салатом и пила чай. Вместо этого голос подал самый тихий человек.       — Садись.       Отец невозмутимо пригласил его к столу, передвинув и горшочек с колканноном. Зазвенела посуда, трапеза продолжилась. Лишь ещё один раз к нему обратились, безмолвно протянув тарелку с кусочками яблок.       Бартл сразу объявил, что участвовать в празднике не собирался, хотя хотел всею душой. Скверное состояние запирало в доме, он даже не выходил выдавать другим детям конфеты, яблоки, орехи. Волнуясь о его состоянии, дядя Лоркан не дал ему подняться наверх. Сам он ушёл завершать последние приготовления, выставлять самые необычные и интересные декорации; тётя Шейл с родителями вышли прогуляться, посмотреть на разжигаемый костёр на большом поле. А за дальнейшим весельем семьи Бартл больше не следил, заснув прямо на диване в гостиной.       Поздним вечером его разбудили и выдали лист плюща, идеальный и неповреждённый. Самое простое и безопасное гадание поощрялось беспокойной мамой, которая ни за что бы не пустила его сейчас к общему костру. Бартлу, в общем-то, было плевать на запреты. Он быстро подписал свой стакан и опустил в воду лист.       Его царство этой ночью пустовало: все сверхъестественные создания ушли веселиться и праздновать. Для них это была действительно редкая возможность.       Бартл от скуки открыл дневник и разочаровался вновь: новая запись оказалась непозволительна коротка. Вздох заглушился дуновением ветра и шелестом занавесок. Сил закрывать окно уже не было.       «Это история с хорошим концом, однако, мой милый читатель, позволь заметить, что за последние секунды свободы Хищник успел всю силу вложить в одну маленькую книжку, которую повсюду носил с собой Охотник. Это маленькое творение переняло умение создателя – с лёгкой усмешкой вытягивать людские души. И начало оно со священника, жестоко и беспощадно избавлявшимся от всего «нечистого», не ища в нём ни грехов, ни добродетелей. Сладких снов, человек, наследник ошибки Охотника».       Губы его шевельнулись в последний раз, поражённо впились в последние строки. Голова мягко упала на страницы, превращающиеся в пепел, который и сам вскоре растворился в воздухе. За смертью наблюдало множество глаз, но ни один из них не принадлежал живому человеку. Жители опасного мира не задерживались долго в этой пыльной комнатке: впереди их ждало ещё продолжение веселья, радость. Лишь глейстиг замерла на минуту, чуть поджала губы и ушла. Она и её сестрицы и правда очень любили детей, а к этому мальчику проведённое вместе время легко позволило искренне привязаться.       Поздним утром проснулись уставшие после долгого праздника взрослые. Вставшая первой тётя Шейл сонно зашла на кухню и ахнула, увидев один из гадальных листов. Рядом со стаканом неряшливым почерком красовалось короткое имя: «Бартл». Сам лист плюща посерел, порвался в некоторых местах и даже скукожился. Суеверия толкали её к кроватям остальных.       Обеспокоенные паникой Шейл, взрослые поднялись по такому пустяку проверить ребёнка. Их встретил лишь спящий труп. В тот момент Теренс осознал свою ошибку:       — Той ночью банши кричала по нему.       В ночь, когда два мира соприкасаются слишком тесно друг с другом, душу Бартла Игана унесла нечистая сила – рассказывали люди друг другу. История превратилась в легенду, поросла необычайно животрепещущими деталями, а на Хэллоуин запас взрослых пополнился на ещё один страшный рассказ.