дольше вечности

— Вы знаете, месье Невиллет, я, вообще-то, вечно буду жить. Невиллет поднимает голову, щурясь не то от солнца, не то от того, как светится Навия. Она хитро-хитро смотрит на него из-под солнечных очков — ну определенно что-то задумала! Навия улыбается очаровательно, а потом смеется — звонко и весело, как смеется человек, наслаждающийся жизнью. — Боже мой! Простите мою бестактность: вы такое лицо состроили, что я не сдержалась. Фонтейн пестрит, бурлит, сияет грядущем фестивалем кино; о былой катастрофе — личной и всеобщей, связанной с падением Архонта — напоминают лишь заголовки на самой последней странице «Паровой птицы». Век человека недолог, и человек старается заменить плохое самыми яркими воспоминаниями; вытолкнуть все мерзкое и болезненное, пытается сделать вид, что этого не существовало никогда. Невиллет не осуждает людской род, но не сказал бы, что понимает в полной мере. Невиллет помнит все, связанное с Фонтейном: помнит и создание Нарциссенкрейца, и помнит, как голова Фокалорс катилась к его ногам. — Это какая-то шутка? Он спрашивает не так, как принято; вернее, не такой интонацией, с которой люди привыкли говорить именно эту фразу. Он спрашивает осторожно, будто прощупывая почву: стоит ли об этом в принципе говорить? Невиллету все еще трудно дается понимание людей; представление, что находится у них в головах, граничит с чем-то воображаемым и эфемерным. Невиллет пытается влиться в общество — у него это, по его мнению, получается неплохо — но это не значит, что общество будет радо принять чужака. В конце концов, п а м я т ь остается с ним всегда, п а м я т ь — единственное, что есть у Невиллета, если так подумать. О жертве Кэрол не забыть никогда. Навия улыбается — все еще — и раскрывает над ними зонтик; погода сегодня излишне солнечная, так и сгореть на солнце не трудно, и Навия — честно-честно! — старается, чтобы никто из них не обжегся. Напрасно: Невиллет обжигается каждый раз, когда находится рядом с ней. — Самая что ни на есть настоящая правда. Навия говорит это с очень умным и серьезным лицом, и Невиллет, кажется, в замешательстве. Век человека недолог, он это знает, и Навия никогда не будет жить вечно, хотя, может быть, немного дольше, чем типичный представитель рода людского — из-за Глаза Бога, но все равно. Все равно всех ждет один и тот же конец — люди будут закопаны в земле. — Я имею в виду, — говорит вдруг Навия, отводя взгляд — ее профиль кажется произведением искусства, — что меня защищало так много людей, и там, на суде, когда Вы спасли меня, я все еще находилась под защитой Сильвера и Мелуса. Меня защищали так много людей, и так много людей погибло во время катастрофы Пуассона… Я подумала, что не имею права умирать. Я буду жить столько, сколько жизней было отдано ради меня; я буду жить в память о тех людях, кто погиб в водах Первозданного моря; я буду жить столько, сколько прожили бы они. — Так значит, — Невиллет, кажется, начинает понимать, и он осторожно тянется рукой к ручке зонтика, но выходит так, что он накрывает чужую хрупкую ладонь своей, — Ваша жизнь будет дольше самой вечности. — Получается, что так. Солнце печет так сильно, что золото волос растекается ореолом. Навия улыбается; и они оба прекрасно понимают, что это лишь слова, и Навия просто пытается утопить боль в себе — как и любой человек, столкнувшийся с горем и смертью. Но Невиллету — удивительно — так хочется ей верить.