Часть I. Глава 1. На пепелище былой славы

«О городе Берлине раньше пели люди, которые уже давно похоронены под зеленой травой.

Для нас они теперь просто воспоминания, как если бы мама читала нам сказки.

Одним они нравятся, другие отвергают их. Некоторые вещи исчезли, что в свое время вызвало переполох.

Но некоторые вещи такие же, как были всегда.

Это Берлин. То, как он смеется и плачет.»

Сериал «Вавилон-Берлин». 01х04

      В этом доме больше никого и ничего не было. Да и самого здания, собственно, тоже не было на прежнем его месте. Одни лишь контуры фасада виднелись из-под груды камней и клубов пыли. Где-то в дальнем конце улицы еще раздавался рев неповоротливой железной машины, которая и разнесла пятиэтажное здание всего за пару выстрелов из 85-мм пушки.       Вздохнуть полной грудью не получалось: легкие моментально забивались пылью, что вилась до самых крыш еще уцелевших домов. Большинство зданий было разрушено по самое основание, некогда широкие улицы превратились в узкие тропинки, по которым приходилось передвигаться по одному, чтобы не споткнуться о груды камней и не расшибить голову. Люди, когда-то жившие свою счастливую жизнь здесь, теперь превратились в свои безликие тени. Они больше не смотрели друг другу в глаза и не здоровались без надобности, а лишь безмолвно бродили по улицам, пораженные самым большим горем их жизни — проигрышем, позором и утратой дома. Власть, которая обещала процветание, обернулась руинами.       Город был разрушен и поражен проигрышем вместе с его населением. И только руины теперь напоминали о прежних временах. Отель «Кайзерзоф», что напротив рейхсканцелярии, расположенный на Вильгельмплац, теперь был лишь блеклым напоминанием о былых процветающих временах. Еще одно примечательное место — Берлинский дворец спорта на Потсдамской площади, где в январе-феврале 1933 года Гитлер произнес свою первую речь в роли главы государства, а уже через десять лет на том же самом месте Йозеф Геббельс произнес свое знаменитое: «Вы хотите тотальной войны?!» и тогда 15 тысяч фанатичных членов партии отозвались на его слова восторженными аплодисментами. И в конечном итоге их Тотальная война продлилась всего два года, после чего союзные войска вошли в Берлин.       Сотни тысяч людей погибли, многие все еще лежали под завалами и умирали. Те, кто постарше, старались разгрести завалы; кто-то в совершенном опустошении сидел, уставившись в пустоту, кто-то бесцельно бродил, где-то копошились, как крысы, некогда счастливые и улыбчивые люди, тщетно стараясь найти хоть крошку хлеба. Единственные, кто еще не осознавал всего ужаса ситуации, были дети. Они бегали по улицам, забирались на каменные горы, когда-то служившие кому-то стеной или крышей, и что-то выкрикивали, веселились и радовались солнцу, что так редко теперь посещало их. Конечно, ведь, проводя под землей чуть ли не полные сутки, а то и недели, легко забыть ощущения солнца и ветра. Мы все спасались от авиации в бомбоубежищах и на станциях метро. В последние годы с неба падало больше бомб, чем капель дождя. Вой сирены снова и снова загонял нас под землю, как крыс, и нам не оставалось ничего, кроме как ждать, пока вой наверху стихнет. После авиационных ударов обычно было тихо. Очень тихо. Смертельно тихо. И страшно. Никто не мог знать наверняка — вернется ли он сегодня в свой дом, будет ли пить из любимой чашки или спать в родной кровати.       С первыми лишениями войны народ сумел свыкнуться быстро — был уже опыт с прошлого раза. Когда встали трамваи люди пересели на велосипеды и автобусы, многие начали ходить пешком. Введение продовольственных карточек сопровождалось воодушевленным: «Нормированное распределение товаров для сохранения довоенного уровня потребления и качества.». После, правда, уже через пару лет затяжной войны, этот лозунг перестал работать, качество еды ухудшилось и уменьшилось, а большее количество еды уходило на фронт. Вскоре, из-за частых бомбардировок, пропало отопление, вода и электричество, пришлось постепенно разбирать все, что может гореть, воду, хоть и ледяную, еще можно было достать на колонках, ну а с отсутствием электричества успешно справлялись керосиновые лампы, которые были в запасе у каждого немца, что еще помнил прошлую войну.       Сейчас тишину изредка разрывали только ленивые взрывы и пальба, будто стреляли от нечего делать. Странно, ведь всего пару дней назад стрельба была настолько частой, что сливалась в монотонный гам, а шальные пули летали над головами, как насекомые. Что было еще более странно: целых шесть лет мы сражались за цели своей страны и ее правительства, уповали на его защиту, а стоило врагу только подойти к нашим истощенным границам, как власти сдались, позволив взять город за никчемные две недели. И это было ужасно. Теперь это все происходило буквально у нас под носом, а не где-то там, далеко, у берегов Франции. Война добралась до нас в один размашистый прыжок, разгромив все наши войска, подошла к самым домам, заглядывая в окна, смерчем пронеслась по улицам, забирая вместе с собой всех без разбору, и осела глубоко в сердцах человеческих невероятно сильным чувством боли. Боли и несправедливости за то, как с нами обошлись те, кто когда-то обещал нам победу и молниеносную войну. Нет, эта война не была быстрой, и теперь перестала быть победоносной.       Берлин пал, оставив после себя лишь красные озера крови, белые флаги капитуляции и черные воронки взрывов.