Глава 8. Коричневый террор

      И характеризуя ранее попытки Гитлера к укреплению своей силы как «с необыкновенным упорством» я имел ввиду самое что ни на есть упорство. Газеты, конечно же, не освещали всего, что происходило на улицах немецких городов, но я мог узнать новости и из других источников.       Как только я отбыл на учебу не прошло и недели как мой отец снова начал писать мне письма каждую пятницу так, чтобы они приходили в понедельник. Конечно, с отцом и со всеми моими знакомыми из Берлина я часто созванивался, но времени на долгие звонки особо не было, тем более, что это дорого обходилось и времени на сюсюкание много не давали. Как никак в училище не один только я хотел позвонить домой. Поэтому письма имели место быть — в них можно было написать все, что происходило за целую неделю. Тем более, что совсем скоро все звонки начали прослушиваться и в письме было намного легче избежать неправильных слов, чем во время быстрого и взволнованного разговора.       Говоря о моем отце, можно с уверенностью сказать, что как только я поступил на учебу темы его писем стали меняться и вскоре уже значительную часть бумажного листа занимала одна конкретная: учеба. А точнее ее содержание. Мой отец с большим энтузиазмом и явным опытом расспрашивал меня о том, как проходит мое обучение, что конкретно мы сейчас изучаем, в чем мои сильные и слабые стороны и хвалят ли меня преподаватели. Я, в свою очередь, прекрасно мог понять такой порыв моего отца. Пауль видел во мне самого себя, а также возможность хоть как-то прикоснуться к дорогому его сердцу военному делу. Я уже говорил ранее, что численность офицерского состава резко сократилась, а это означало, что большая часть бывших офицеров прусской армии потеряли работу. И мой отец не был исключением. Он продолжил состоять в определенных военных кругах, но принимать хоть какое-то участие в военной жизни Германии не мог. А ему очень этого хотелось, я это прекрасно знал и видел. Да, у него на руках имелось финансовое образование, которое, собственно, и спасло нас всех от нищеты в 1923 году, но эта работа была скорее приятным дополнением в число его великих заслуг. Что же увлекало моего отца больше всего так это военное дело. И теперь я был его главной работой — он желал, чтобы я достойно реализовал себя в его сфере. И я был даже не против, энтузиазм и уверенность моего отца часто были заразительны, поэтому я был крайне рад разделять с ним его порывы, которые, к тому же, в значительной степени облегчали мне учебу. Мне даже удавалось получать какую-никакую зарплату, ну или же стипендию за хорошую учебу. Часть денег я оставлял на ежемесячные расходы, а вторую половину отправлял домой, чтобы поддержать финансовое положение семьи. (В тот момент я еще знать не знал, что эти деньги мой отец откладывал для накопления).       Вторым же человеком, который писал мне почти с одинаковой регулярностью была Мари Вицлебен. Ее брат, Альбер, кстати, вернулся со службы в середине лета 32 года и твердо заявил, что «в армию больше не сунется и, дай бог, никогда больше не притронется к оружию». Я не смог, сколько не пытался, выпытать у него причину такого решения, хотя пытался долго и упорно. Альберт лишь говорил, что ему не понравилось, но я подозревал, что что-то глубоко поразило его или психологически ранило. Все же не стоит забывать, что все мы люди разные, а армия, даже в мирное время, являет собой очень строгую, жесткую, дисциплинированную систему, которая нередко ломает человеческие принципы в угоду своего благополучия. Но отец его — Эрвин — не был так благосклонен к сыну. Все-таки это, пожалуй, было каким-то общим пунктом в голове у бывших прусских офицеров: устроить жизнь их сыновей подобно той, что была когда-то у них и тем самым через них реализовать себя. Многие родители такие, не так ли? И если я был не против такого и сам охотно шел на это, то Альберт открыто протестовал. Один раз, сидя поздно вечером у окна, я даже, кажется, видел, как Альберт выходил из дома, а возвращался он в такие моменты только рано утром вместе с почтальонами и первыми птицами. Было легко предположить, что дела между отцом и сыном шли не очень гладко. Это было видно даже по Мари в те редкие моменты, когда мы с ней выбирались гулять — она часто ходила хмурая, задумчивая и опечаленная, а когда же я спрашивал ее, что случилось, она лишь односложно отвечала: «Альберт». Она даже однажды попыталась уговорить меня пойти и поговорить с ее братом.       — Поговори с ним, постарайся вразумить его и объясни, что мы все переживаем, — говорила Мари мне приглушенным голосом, когда мы с ней стояли в общем коридоре дома номер восемь по Райнбабеналлее. — Моя мать уже места себе не находит от волнения, я переживаю и отец тоже, я знаю.       Единственную форму переживания со стороны Эрвина фон Вицлебена, которую я в тот период неоднократно заставал, были крики, споры и угрозы. Конечно, логично было бы сейчас уже предположить, что Эрвин попросту не мог правильно изложить свои мысли, он переживал за сына, но из-за всплесков эмоций все получалось не так, как должно было. А Альберт — с молодой душой и горячим сердцем — воспринимал весь этот конфликт в штыки и отказывался принимать слова отца.       — Как бы я не хотел, Мари, я не могу вмешиваться в ваши дела, — отвечал я тогда ей таким же тихим голосом, склонившись так, чтобы шептать на ухо. — У нас с Альбертом явно разные взгляды на армию и мои слова, понятые не так, могут сделать только хуже.       Может быть я и мог что-то исправить в тот момент, но сейчас мы уже ничего не можем сделать и все сложилось так, как сложилось. В тот момент все было еще впереди.       Мари также возобновила со мной переписку когда я уехал в Дрезден. И она смогла стать моими глазами и ушами в Берлине, пока меня там не было. Она могла очень хорошо и правильно подмечать любые колебания и изменения в жизни вокруг нее. Может это было какое-то особое чутье или просто ее женская наблюдательность. Ясно было одно — что-то происходит. И уже совсем скоро это «что-то» проявилось. В одном из своих писем Мари рассказывала, что штурмовых отрядов или СА стало значительно больше.       «Эти коричневорубашечники(то есть СА), кажется, уже повсюду. Как я не выйду на улицу так обязательно встречу хотя бы одного из них! Причем, ты помнишь, они страшные: со своими дубинками, пистолетами, в отвратительного цвета форме и со взглядом как у голодного хищника. Я не знаю, какими точно полномочиями они наделены, но складывается ощущение, что всеми возможными.» — писала она мне тогда. СА никогда не вызывали у меня симпатии, они казались мне голодными дикими псами, которые прибились к человеку лишь потому, что тот их грел и кормил, и стали называть его хозяином. Нередко бывало(все по тем же словам Мари), что заместо парочки штурмовиков на улицах толпились целые грузовики, вечерами нередко можно было услышать крики и даже увидеть, как людей насильно выводят из домов и куда-то забирают. Один раз младшая Вицлебен даже застала, как именно штурмовики забирают людей.       Это было поздним вечером, когда она и еще двое ее подруг возвращались домой после прогулки. Когда они только подошли к дому номер восемь и начали прощаться, то внезапно услышали шум, доносящийся из дома через дорогу. Прямо рядом со входом, у слабо освещенного тротуара, стоял фургон. Шум, который девушки услышали через улицу, оказался криками. Немного погодя на пороге появились люди: пожилая пара и, как вы думаете кто? Правильно, штурмовые отряды. Коричневорубашечники буквально пинками и криками выгнали бедных пожилых людей на холодную улицу и, пока те умоляли их прекратить, засунули в фургон и увезли. Мари говорила, что не знает, что с ними случилось. Через пару недель в тот дом уже заехали новые жильцы.       А уже на следующее утро после подобного рода работ Гитлер и его «друзья» по партии устраивали яркие праздники, будто прошлой ночью люди вовсе никуда не исчезали. Я видел эти праздники на фотографиях и в газетах. Там происходил сущий хаос празднований. По всем радиостанциям и громкоговорителям безостановочно ревели речи Гитлера, Геббельса и Геринга, шумели военные песни и марши, на всех зданиях города были практически постоянно вывешены красно-бело-черные флаги со свастикой и везде, абсолютно везде были эти омерзительные штурмовые отряды(они и дальше будут вызывать у меня ненависть как самое низкое и жалкое порождение военной и полицейской структур, так что вам придется привыкнуть). Если вечером и ночью все боялись лишний раз включить свет, чтобы не привлечь к себе ненужное внимание СА, то уже утром и днем все благополучно забывали об этом страхе за кучей праздников и событий, которые нацисты устраивали, чтобы прикрыть свой террор.