Глава 25. Госпиталь

Конец сентября 1939 года.

      Прежде чем открыть глаза я прислушался и втянул носом воздух. В ушах стоял звон, будто рядом со мной били в колокол. Запах был другой, не тот, к которому я успел привыкнуть на фронте. Там пахло землей, сыростью после дождя, кровью, порохом, потом и гарью. Тут пахло по-другому — карболкой, железом, спиртом и бинтами. Я быстро понял где нахожусь — в госпитале. Я жив. Эта быстрая мысль разлилась приятным теплом по всему телу. При малейшей попытке пошевелиться в груди кольнуло, а левую ногу пронзила такая боль, словно мне распороли кожу наживо и всадили раскаленный штырь прямо в кость.       — Спокойно, майор, — словно сквозь водяную преграду сказал чей-то глухой голос. Сперва он меня даже напугал. — Лучше лишний раз не двигайтесь. Вы в госпитале.       Мир постепенно начал проясняться, а когда я открыл глаза, пришло понимание всего происходящего. Я в госпитале; выстрелов не слышно, значит еще и вне зоны боевых действий. Я отвернул голову от лампы, что слепила мне в глаза, и наконец-то увидел доктора. Это бы стройный, даже худощавый мужчина лет 40-ка с легкой сединой на бороде и в круглых очках. Я с минуту тупо пялился на него, стараясь прийти в себя.       — Нога…болит…— только и смог выдавить из себя я, слова казались тяжелыми, а язык заплетался из-за бессилия и жажды. Врач, видимо, понял это и поспешно протянул мне стакан свежей воды. Жидкость была прозрачная как стеклышко. В Польше, на линии боевых действий сложно было найти чистую воду и часто приходилось пить из колонки или колодцев, где чаще всего была примесь земли и торфа. Не самое приятное пойло, скажу я вам; повезет если не свалишься с отравлением.       — Вы Клаус Бауман? 1913 года рождения? Офицер-майор из 4-ой армии? — продолжал спрашивать меня доктор, зачитывая с листа. Я лишь кивнул ему, быстрыми глотками опустошая стакан. — Меня зовут доктор Адлер. Вы находитесь в госпитале в пригороде Варшавы, здесь безопасно. Сегодня 30 сентября 1939 года. Пару дней назад, 28 сентября, был подписан документ о капитуляции польского гарнизона. Польша успешно взята немецкой армией, — доктор решил сразу посвятить меня во все подробности и я был ему благодарен — за время нахождения без сознания я выпал из реальности и мне было крайне важно узнать о том, что происходит на фронте. И все же его слова не сразу легли мне в сознание, после пробуждения я плохо соображал. Но как только я был посвящен в дела военные меня начали волновать дела личные.       — Что у меня с ногой?       — У вас тяжелое ранение, господин майор. Осколок гранаты, которую вам «любезно» подкинули польские партизаны, сильно задел кость. Вас вовремя успели эвакуировать, ногу прооперировали, но восстановление требует времени. Возможно, пару месяцев.       Новость повергла меня в шок. Нет, я знал, что так просто не отделаюсь, но факт того, что ранение настолько серьезное, сильно опечалил меня. «Пару месяцев», звучит как приговор. Как самое худшее для солдата — лежать без дела, пока там, за пределами этих белых стен, мои люди воюют, выполняют приказы и двигаются дальше.       — И что мне делать? — спросил я тихо, осматривая помещение с двухцветными стенами: одна половина от пола до середины была покрашена в давно выцветший темно-зеленый цвет, а вторая, что до потолка, в белый. Потолок тоже был белый, с пятнами плесени по углам и мелкими, тусклыми лампами. Спокойствие было очень непривычно, а тишина давила на сознание, которое уже успело привыкнуть к постоянному шуму и концентрации.       — Пока вам необходимо отдыхать, набираться сил и восстанавливаться. Мы уже связались с вашей семьей и доложили им о вашем состоянии. Вы сможете вернуться к ним, как только будете чувствовать себя лучше.       Я измучено кивнул на его слова, размышляя о том, каково будет вернуться после всего этого домой. Будет ли это позор или успокоение?       — А что мне делать с болью в ноге? — я вновь поднял глаза на доктора Адлера. Тот в свою очередь вскинул брови и склонил голову. Его взгляд упал на прикроватную тумбочку и он взял с нее ампулу с какой-то жидкостью в ней. Я почему-то сразу понял — это морфий. По моему телу пробежала толпа мурашек.       — Боль это нормально, — его взгляд снова обратился на меня, — и это вам поможет, иначе лечение будет проходить крайне тяжело. Но вам следует быть осторожным, — я прекрасно был знаком с зависимостью, которую вызывает морфий, поэтому такой вариант меня не радовал. Помощь этого препарата могла обернуться гибелью. Но все же я понимающе кивнул на слова доктора. Адлер взял шприц и наполнил его морфием, после чего взял мою руку и ввел дозу в предплечье. Сначала я не почувствовал никаких изменений, но совсем скоро боль начала отступать, теряя свое влияние в моей голове, пока в моем мозгу и вовсе не осталось лишних мыслей. Дышать стало легче, но я понимал, что боль не ушла навсегда, а лишь отошла в сторону, и я знал, что она еще вернется.       Сразу после первого пробуждения я заметил, что в помещении было очень тихо, а койки вокруг — пусты. Сначала я подумал, что, видимо, больных выписали и никого здесь кроме меня нет. Но я ошибся. Через пару часов, наверное к часу дня, больничный отсек медленно начал наполняться людьми, а койки, расставленные в длинной комнате вдоль стен, наполнились пациентами. Вскоре уже практически все места были заняты больными и ранеными. Было ли это помещение маленьким или их было много, я не знал. Многие из больных сразу погружались в забытье и совсем скоро не обращали на меня уже никакого внимания. Но все же были и другие, те, которые в сознании; они заходили в комнату и все как один обращали свои желтые бледные лица на меня, изучали, кто-то усмехался, кто-то горестно качал головой, но никто ничего не говорил. Я не мог двигаться, не мог встать и уйти, мое единственное занятие было сидеть на кровати. Ужасное чувство беспомощности и злости посещало меня каждый раз как я пытался пошевелить левой ногой, пока она отзывалась лишь ноющей болью и была плотно забинтована.       Совсем скоро, когда все пациенты распределились по своим местам, появились медсестры — девушки в бледных платьях, с белыми медицинскими фартуками и чепчиками, которые закрывали их волосы. Кажется, впервые за последние несколько недель я увидел свежее женское лицо. Я встречал женщин во время боев в деревнях или при штурме Варшавы, но все они были лишь бледными тенями самих себя — печальные, исхудавшие, грязные, в лохмотьях. Я не мог их винить, там была война и вся красота исчезала под пулями и взрывами. Было не до этого. Эти медсестры казались мне ангелами, волшебными нимфами из сказок. Я невольно вспомнил Мари и подумал, что, скорее всего, она выглядит также прекрасно как и всегда. В своем сознании я отчетливо увидел ее мягкие пшеничного цвета волосы, в которые раньше любил зарываться руками, ее карие глаза, которые отливали золотом при свете солнца, и губы, что изгибались в улыбке каждый раз, когда я был рядом. Чувство тоски по этому тяжелым камнем легко мне на душу. Из-за всего этого хаоса войны я даже не успевал писать письма домой — когда я вообще последний раз писал своей семье? — и теперь первая новость, которую они узнают от меня — скорее обо мне — так это то, что я ранен и теперь более не пригоден к работе. Какой из меня офицер если я пострадал по неосторожности?…       — Вы мистер Бауман? — от тревожных мыслей меня отвлек мягкий женский голос. Я оторвал глаза от точки на противоположной стене — это был сгусток старых проводов — и обратил все свое внимание на девушку перед собой. Стройная, невысокая, с темными прядями волос, которые выбивались из-под чепчика, и внимательными нежными глазами.       — Да. Можно просто Клаус, — произнес я хрипло и постарался откашляться. Из-за долгого молчания я разучился говорить. Слышать свою фамилию было непривычно, даже неприятно, это возвращало меня туда, на фронт, где я не справился так, как должен был. А что случилось с моим отрядом? Успели ли они спастись? Винят ли меня в оплошности или волнуются? Девушка понимающе улыбаясь и подкатила ближе ко мне тележку с едой.       — Я принесла Вам еду. Все другие пациенты уже поели, а Вы спали, поэтому мы Вас не беспокоили, — теперь я понял, куда делись все пациенты, когда я просыпался в прошлый раз(после первого приема морфия я заснул) — ушли на обед или поздний завтрак. Медсестра помогла мне принять полу-сидячее положение и протянула тарелку с овощами и котлетами. Аромат и жар теплой пищи обдал мое лицо и я вдруг понял как сильно проголодался за все это время и как соскучился по нормальной теплой и вкусной свежей пище. — Вам нужно хорошенько поесть, Клаус, чтобы начать восстанавливать силы и быстрее поправиться. — ко всему прочему она протянула мне стакан соку.       — Сколько я был без сознания? — этот вопрос вдруг сильно меня заинтересовал. Помню, доктор Адлер говорил дату, но я напрочь ее забыл.       — Вас доставили в госпиталь вечером 28 числа. До самого утра 29 числа, пытались вытащить с того света. Весь вчерашний день Вы, понятное дело, пролежали без сознания под чутким присмотром врачей и вот сейчас, 30 сентября, наконец пришли в себя.       — Командование вермахта не интересовалось мной? — спросил я с опаской, боясь, что меня уже понизили в должности за такую оплошность. Девушка задержала на мне свой взгляд и прищурилась, будто пыталась что-то вспомнить.       — Ах, да. Да, они писали нам, спрашивали про вас. Письмо было достаточно…эмоциональным, скажу так. Они живо интересовались вашим состоянием и желали вам скорейшего выздоровления и возвращения в штаб, — я никогда еще не попадал в подобную ситуацию и не мог знать наверняка приукрасила эта девушка ситуацию или сказала как есть. Но в любом случае мне стало немного легче. Даже если командование и будет меня отчитывать, то по крайней мере не в письме.       — А когда примерно я смогу встать? — этот вопрос волновал меня больше всего. Девушка отвлеклась от чашки чая, что заваривала для меня, и повернула голову.       — У Вас был перелом ниже колена, наши врачи извлекли все опасные элементы и провели операцию, чтобы ваша нога правильно срослась. Думаю, через неделю вы сможете попытаться встать, но для ходьбы вам будет назначена трость. А при правильном и тщательном восстановлении вы сможете вернуться к своей обычной жизни и работе. Но подробнее вам все расскажет доктор Адлер, — девушка изложила все спокойно и понятно, ее слова успокоили меня и вселили надежду, веру. Все будет хорошо, не сразу, но будет, нужно просто подождать и постараться.       — Спасибо вам большое. Как вас зовут?       — Меня зовут Ингрид, я буду за вами наблюдать и помогать вам, так что вы можете звать меня в любое время суток. Меня или доктора Адлера если он не будет занят, но сейчас раненых уже меньше. Вам сейчас нужно что-то еще? — ее зеленые — я только это заметил — глаза внимательно посмотрели на меня.       — Я бы не отказался от сигареты, если можно, — я не смог скрыть своей усмешки от этих слов. Просить сигарету в больнице, просить отраву в оплоте здоровья. Но Ингрид, видимо, уже знакомая с привычками солдат, лишь покачала головой, закатила глаза и поднялась с кровати. — Конечно, Клаус. Постараюсь найти. А вы кушайте, пока не остыло.