Глава 48. Арденны

10-14 мая 1940 года.

      Когда над горизонтом еще тянулась бледная полоска утреннего света, земля уже дрожала от гула моторов. Всеобщее ожидание превратилось в нервное нетерпение. Небо над нами то и дело заполнялось все новыми и новыми бомбардировщиками и истребителями. Они шли клином, как стайка хищных птиц, и сбрасывали вниз темные точки — бомбы, что вскоре вспыхивали где-то в Голландии. Мы не могли видеть этого, но знали, что план предусматривает подобное.       Основная ставка этой операции была сделана на авиацию и танковые войска. Пока первые должны были нанести массированные удары по промышленным объектам Бельгии и Голландии, вторые, в свою очередь, должны были быстро преодолеть отрезки фронта и расчистить путь для пехоты. Наш частично моторизованный отряд был прикреплен к 15-му танковому корпусу генерала Германа Гота. Нам предстояло пересечь границу Люксембурга и, прорываясь через Арденны, достигнуть города Динана близ реки Маас, после чего форсировать противоположный берег.       Я стоял у бронетранспортера, сжимая козырек фуражки, и наблюдал как мимо меня проезжали сотни тысяч танков, грузовиков, тягачей и прицепов. В то время как другие солдаты радостно общались друг с другом, я не чувствовал радости или предвкушения. Только странную пустоту — что будет дальше?       Колонна тронулась 10 мая, как и было запланировано. В 5:35 мы перешли границу Люксембурга и хлынули в Арденны. Впереди, слева от нас, гремели танки группы Клейста, Гудериана и Рейнгарда, прорезая для нас дорогу. С ними в авангарде шел корпус Роммеля. Лес вокруг был слишком плотным, густым, труднопроходимым, что мешало нашим танкам — гусеницы впивались во влажную землю, создавая грязь, через которую было сложно пройти. Я ехал на бронетранспортере и рядом со мной сидел унтерштурмфюрер Крамер. Он нервно курил уже вторую сигарету подряд, в то время как я лишь вдыхал его табачный дым. От нервов у меня так скрутило желудок, что не хотелось ни есть, ни курить.       — Слишком тихо, — заметил Крамер, выпуская дым, который я против воли жадно вдыхал. — Неужели французы и их союзники что-то готовят?       — Возможно, они просто еще не понимают, что происходит, — заметил я бесцветным тоном, даже не глядя на Крамера. — Мы застали их врасплох, атаковав так неожиданно и стремительно. Пока наши танки движутся с такой скоростью ближайшие к нам войска противника просто не успеют сгруппироваться.       Крамеру оставалось только согласиться с моими словами — он молча кивнул и залез в свою сумку, откуда достал кусочек сладкого хлеба и разломил напополам.       — Пока есть время, стоит перекусить. Откуда нам знать когда в следующий раз нам дадут поесть? — Крамер, имя которого Эрих, на удивление, был добрым малым, хотя иногда очень драматичным в своих высказываниях. Любил женщин и выпивку, но презирал войну. Что же он забыл здесь, на подступах к Франции? По словам самого Эриха — не успел сбежать перед мобилизацией, был призван в армию и отправлен сюда. Что ж, я считал, что это чуть лучше, чем отсиживать в тюрьме за попытку покинуть страну.       — Благодарю, унтерштурмфюрер, — произнес я, принимая от парня небольшой ломтик хлеба и понемногу отламывая от него кусочки, скатывая их в комочки и после этого съедая.       Стремительными и быстрыми шагами мы пересекали Люксембург и приближались к Бельгии. Нам встречались дома и люди, которые вышли на улицы, чтобы посмотреть на то, как наша многотысячная армия пробирается вглубь их страны, но никакого сопротивления мы не получили. Единственное, что я иногда слышал от людей были крики: «Эта не ваша земля!». На этом все заканчивалось.       Мы знали, что где-то впереди, на границе, нас ждут бельгийские войска. Но разведка докладывала нам, что они еще слишком далеко для столкновения.       После полудня радисты сообщили нам, что на центральном направлении группы армий «А» 19-й танковый корпус Гудериана первым встретился с сопротивлением. Это были Арденнские стрелки. Бельгийцы перекрыли дороги и, по докладам, восемь часов удерживали нашу 1-ю танковую дивизию. Мы все эти восемь часов продолжали движение — просто прорывались через густые леса в сторону Динана к реке Маас. Вскоре все бельгийские войска начали отступать, чтобы избежать риска быть окруженными.       День клонился к закату, когда эта огромная колонна наконец-то остановилась. Двигатели по всей линии фронта смолкли один за другим. Наконец-то стало тихо. Это оглушало. До этого я и не замечал, как все вокруг шумело, гудело и грохотало — мозг привык игнорировать эти звуки. Где-то воздух еще вибрировал, а над дорогой стоял запах нагретого железа, масла и дизельных выхлопов. Танки. Сотни тысяч танков окружали нас, подобно бронированной стене. Никогда еще прежде я не видел столько моторизованной техники, собранной в одном месте. Удивительно было и то, как сильно эта область развилась со времен Великой войны. Я помню, отец рассказывал мне о первых танках, когда я был помладше:       — Это было что-то чудовищное, — говорил он однажды, после очередной нашей с ним игры в оловянных солдатиков. Кажется, в тот период я восстанавливался после болезни и много времени проводил дома, а отец часто сидел со мной. Я всегда с большим интересом расспрашивал его про военные годы. — Они были похожи на большие металлические ящики: громоздкие, неповоротливые и очень шумные, — рассказывал отец, пока я сидел у него на коленях и с интересом слушал. — Они оглушающе ревели и ползли, как черепахи.       — Ты испугался, когда первый раз увидел их? — я помню, как разглядывал его израненное лицо, где старые полосы шрамов рассекали морщинистую щеку. Отец смотрел на меня с какой-то печальной улыбкой и мягко поглаживал мои торчащие во все стороны волосы. Я помню его прикосновения слишком отчетливо — мозолистые руки с тонкими полосками белых шрамов иногда неприятно цеплялись за мои волосы.       — Конечно испугался, — мне тогда показалось, будто отец недоволен своими словами. Теперь я понимал его — он не любил чувствовать себя таким: слабым, испуганным, беспомощным. — Мы никогда прежде не видели ничего такого. А когда кто-то из солдат попытался выстрелить в эту машину, пуля отскочила от корпуса этого чудовища и никак его не ранила, — я весь съежился от этих слов. Тогда это казалось мне таким страшным. — Нам чудом удалось спастись от них в тот день.       — Но если они так тебя напугали, то почему ты решил стать танковым командиром? — спросил я, из-за юного возраста искренне не понимая этого. Мой отец вновь улыбнулся мне, глядя в глаза.       — Потому что я загорелся идеей научиться управлять этой машиной, мальчик мой. Она была для меня настолько невероятной в технологическом плане, что я захотел понять ее, — мой отец захотел обуздать то, что его напугало, чтобы больше не бояться. В тот момент я этого не понимал, но со временем переосмыслил его слова и пришел к новым выводам. Мой отец всегда говорил мне быть сильнее своих страхов, преодолевать их или превосходить. Я всегда старался не бояться, чтобы заслужить гордость и любовь отца…       — Они нас просто пропустили, — я отвлекая на слова солдат, которые стояли у бронетранспортера. Я сидел в отсеке грузовика, вытирая тряпкой пот и пыль со лба. Кожа была липкой. Все тело гудело после целого дня, проведенного в движении. Ноги были стерты новыми сапогами. Мы шли с самого рассвета — через долины, холмы и пыльные дороги, овраги и буреломы, мимо деревень, где из окон на нас глядели люди с детьми на руках. И ни одного выстрела, ни одной попытки к сопротивлению. Единственными, кто хоть как-то высказывал свое недовольство, были птицы. Черные, как смоль, вóроны взмывали в воздух из-за шума техники и пронзительно каркали, витая над нашими головами. Я наблюдал за их черными силуэтами и размышлял — это знак к беде или мудрости?       — …дали нам просто пройти через их страну и землю. Как ни в чем не бывало, — продолжал все тот же молодой и тощий солдат, раскуривая сигарету.       — Складывается впечатление, будто они не очень то хотят защищать свои границы, — подхватил второй, более плотный парень, который грыз какие-то крекеры. У меня сжало желудок от голода. Я не помню, когда последний раз нормально ел.       Мы разбили временный лагерь прямо у дороги где-то в лесу. Солнце садилось, окрашивая верхушки деревьев в бронзу. В Арденнском лесу было прохладно, ветер гулял по глубоким долинам. Где-то за ним — Бельгия, дальше — река Маас. Я слез с грузовика, оправил форму и направился в центр лагеря. Солдаты, расположившись кто где, курили, чистили оружие и разговаривали вполголоса. У повозок с передвижной кухней пахло тушенкой и керосином. Все с удовольствием отмечали, что «сегодня в меню великолепное рагу». Кто-то чинил секцию гусеницы танка, пока командир записывал что-то в блокнот. Обстановка была настолько привычная, что мне даже не верилось, что я наконец-то оказался на линии фронта. Так долго был в дали от всей этой суеты, что казалось, будто это все сон. Мои друзья — Оливер, Сара — были далеко. Раш находился где-то в другой части, а Сара и вовсе была в тылу, в безопасной зоне от военных действий. Все ли с ними хорошо? Не много ли работы у Оливера в первый день операции? Как себя чувствует Сара в новой обстановке? Я даже не знал, когда вновь увижу их. Увижу ли?       Я дошел до кухни и взял порцию еды, после чего расположился у костра, стараясь согреться и отвлечься. Небо уже потемнело и на нем, сквозь дым костра, появлялись первые звезды.       — Вы заметили, Герр штурмбаннфюрер? Ни одного выстрела за весь день. Ни одного, — возмущенно бормотал Эрих Крамер, грузно опускаясь рядом. — Слишком тихо.       — Все уже об этом говорят, — заметил я скучающим тоном, зачерпывая ложку жидкого мяса из рагу. — Они отступают. Боятся попасть в окружение.       — Но я думаю, что это затишье перед бурей, — продолжал парень, закуривая. Вспышка огня выхватила его лицо: худощавое, усталое, заросшее, но спокойное. Я смотрел на огонь и слушал, как где-то вдали гудит дизель, как ветер шевелит ветви над головой. Все было до странности мирно, даже уютно — и именно от этого становилось не по себе. Крамер снова заговорил:       — Завтра должно что-то произойти. Иначе бельгийцы разочаруют меня в своем желании бороться, — я усмехнулся, вылавливая из миски овощи.       — Не думаю, что они смогут победить, — ответил я честно. — Мы слишком стремительно продвигаемся по линии фронта. У противника просто нет времени качественно собрать свои силы и противостоять нам. Мы готовились к этому наступлению дольше и усерднее, чем кто-либо другой.       — Все они настолько слабы и трусливы, чтобы дать нам отпор, — Крамер раздраженно бросил окурок под ноги и затоптал его сапогом, не глядя на меня. Я подозревал, что его слова продиктованы не патриотизмом и возвышенным чувством военной мощи своей родины, а грустью о том, что бездействие противника означает, что война еще не закончена. — Они просто не хотят умирать, — Крамер усмехнулся, но в голосе не было ни радости, ни злости. — Вот и все.       — Никто не хочет, — коротко и ясно подытожил я.       Какое-то время мы просидели молча. Я уже доел свою порцию и отложил миску в сторону, просто наблюдая за людьми вокруг.       — Знаете, — продолжил он, глядя куда-то в темноту, — я ненавижу эту войну. Я не боюсь её, нет. Просто ненавижу. Всё это… — он махнул рукой на длинную линию машин, на солдат, укладывающихся отдыхать прямо на землю. — Столько людей, столько железа, чтобы потом осталась только грязь и кости.       Я не знал, что ответить. Я тоже ненавидел эту войну, эти смерти, но что мне оставалось делать? Единственное, что я мог — попытаться спасти как можно больше солдат от незавидной смерти под пулями врага.       — Почему тогда вы здесь? — спросил я наконец.       Крамер усмехнулся.       — Потому что иначе нельзя. Потому что нас всех сюда привели. Так просто отсюда теперь не выбраться: либо ты умрешь, либо пострадаешь и тогда — не факт — вернешься домой.       И снова он замолчал, что-то обдумывая.       — Я вообще мечтал стать музыкантом, — заговорил Крамер. Я чувствовал его необходимость поговорить, выплеснуть свои мысли и эмоции даже если никто его не услышит. На войне самое тяжкое — нести с собой эти самые эмоции, воспоминания и чувства. Когда тебе некому выговориться они поедают тебя, заполоняют разум и забирают силы. Поэтому я слушал Эриха — чтобы его эмоции и чувства были услышаны и приняты, чтобы он мог выдохнуть. — Я хотел обучать детей или просто дарить этому миру прекрасную музыку, которая волновала бы их сердца. А теперь я сижу здесь и жгу деревья, — очередная докуренная сигарета полетела в костер и растворилась в огне. Я рассматривал языки желтого пламени и пытался представить Крамера на сцене: яркого, светлого, жизнерадостного человека, который наслаждается тем, что делает. Это не вязалось с образом грустного, истощенного и меланхоличного Крамера, которого я сейчас знал.       — Когда-то, давным-давно, я думал стать архитектором, — когда я заговорил лицо Эриха повернулось ко мне, свет от костра сделал его скулы еще более острыми. — Но в итоге всю свою жизнь посвятил военному делу.       Слова лезли из меня с большим трудом, поэтому я больше молчал, чем говорил.       — Оно того стоило, Герр штурмбаннфюрер? — искренне поинтересовался Крамер. Я уставился в одну точку, серьезно задумываясь над этим вопросом. Стоило ли оно того? Чему я научился за все это время? Складывалось впечатление, будто все, что я умел — это профессионально уничтожать.       — Возможно и стоило, унтерштурмфюрер, — в моем голос не было уверенности. — Просто время оказалось неподходящим.       — Может, что-то в наших жизнях ещё можно будет исправить, — тихо произнёс Крамер. — Когда всё закончится…Вы все еще верите, что все это когда-нибудь закончится?       Этим вопросом я задавался уже не первый год и до сих пор не знал точного ответа.       — Конечно закончится. Когда-нибудь — обязательно. С нами или без нас.

***

      Утро было серым и холодным. Влажный туман тянулся вдоль дороги, обволакивая нашу, казалось, бесконечную колонну.       За ночь фронт продвинулся на десятки километров — бельгийцы отступали. Не сдавались, не сражались, просто исчезали с нашего пути, спешно стараясь переправиться через реку. Рано утром было лишь пару незначительных столкновений, но все они решались практически одним танковым выстрелом.       Я шёл по высокой траве рядом с колонной потому что ночной дождь размыл дороги. Колёса грузовиков вязли в грязи, сапёры ругались, накидывая доски в грязные лужи. Нашей целью было взять реку Маас где, по словам разведки, бельгийцы и французы начинали усиливать свои позиции. Судьба у тех бельгийцев, скажу я вам, была не завидная — наша авиация продолжала бомбить важные стратегические объекты противника.       Постепенно, по мере нашего продвижения вглубь Бельгии, мы все чаще и чаще натыкались на колонны беженцев — это был бесконечный поток людей: женщины, дети, старики. И множество тележек с вещами, скот. В их взглядах не было страха или слез. Только пустота. Иногда я видел детей, которые ехали на повозках, и наблюдали за нами. Они просто не понимали, что происходит и кто мы такие. Все это время Крамер шел позади меня с мрачным выражением лица, а у меня не было настроения с ним разговаривать.       — Мы даже не стреляем, — заметил он. — Они бегут сами.       — Они бояться и знают, чем это все может обернуться, — ответил я сухо.       11 мая мы попали в неприятную ситуацию — у нас образовалась пробка. Да, пробка, самая что ни на есть настоящая. У нас была четко разработанная система движения: впереди идут грузовики с топливом и снабжением и оставляют необходимое оборудование для идущих сзади танков и пехоты. Но узкие Арденнские леса сжали наши колонны и мы шли будто утята за уткой — группа Клейста должна была идти впереди. А наше продвижение в первую очередь зависело от нее. Таким образом от Рейна до Мааса образовалась пробка длиной чуть ли не 250 км. Солдаты, устав ждать, сидели прямо на земле, курили, слушали, как где-то над головой гудят самолёты. Сидеть в машинах не было смысла — мы продвигались на какие-то полкилометра и после этого вставали снова.       — Никогда бы не подумал, что наша великая немецкая армия встанет в пробку во время своего стремительного вторжения, — я стоял у карты, расстеленной на капоте одной из машин. Мои попытки найти какие-то обходные пути провалились — у нас было не так много вариантов дорог, по которым можно было бы пройти, все остальное — непроходимый и густой лес.       — Мы все-таки застряли. На двадцать километров все стоит. Это даже звучит смешно, — подхватил Эрих, когда дошел до меня с кружкой черного кофе, который я попросил. Несмотря ни на что у нас с ним были разные ранги: он — лейтенант, я — майор. Мы вместе осмотрелись: широкая дорога была вся заполнена машинами, некоторые танки застряли на подъёме, фуры с горючим стояли вперемешку с санитарными машинами. Дорога к Маасу превратилась в длинную, бесконечную пробку.       — Мне кажется, что мы быстрее дойдем пешком, — прокомментировал эту картину Эрих, переминаясь с ноги на ногу.       — К сожалению, мы не можем все это бросить, — я выдохнул, натягивая козырек фуражки на глаза, чтобы укрыться от солнца.       Через время к нам подошел еще один офицер — гауптштурмфюрер Штольц, смышленый, молчаливый, с гладким лицом. Он отдал мне честь и заговорил:       — Говорят, что продвижение идет медленно и прогнозов пока нет, Герр штурмбанфюрер. Возможно, придется остаться здесь на ночь.       — Понятно, — меня это не очень обрадовало. Стоять на открытом участке под палящим солнцем — то еще удовольствие. — Что еще? — я вытащил из кармана сигарету, чтобы закурить.       — Говорят, что в небе могут появляться самолеты противника и необходимо быть осторожными.       Я лишь кивнул на эту информацию, скручивая карту и вручая ее Штольцу.       — Будем ждать и надеяться, что все пройдет гладко.       К вечеру приказали оставаться на месте. Моторы смолкли. Войска расположились на ночлег прямо у дороги, в кюветах, между машинами. Это было какое-то удивительное и уму непостижимое событие — гигантских размеров колонна просто неподвижно стоит из-за того, что где-то впереди грузовики не успевают двигаться в правильном темпе и тормозят нас всех. И при этом. Ни. Одного. Налета. Противника. Разбомбить нас здесь — легче всего. Мы как на ладони, бери не хочу.

***

      На следующий день пробка наконец-то тронулась. Нам потребовались еще сутки, чтобы наши войска на всех участках фронта достигли намеченной линии у реки Маас. Эта заминка задержала нас и, возможно, дала противнику время на действия.       Форсирование реки было намечено на 13 и 14 мая. Наш 15-й корпус должен был начать атаку к северу от Динана, 41-й корпус — около Монтреме и 19-й корпус близ Седана.       У Динана первыми в бой вступили солдаты Роммеля. Они тут же попали под сильный огонь противника. В руки врачей попали первые раненые, которых задело в воде.       — Мостов нет, — уныло сказал Крамер, глядя в бинокль с возвышенности. — Они всё взорвали.       — Значит, будем строить, — ответил я, прислушиваясь к звукам артиллерии. — Нам нужно перебраться через эту реку. Это последняя достаточно укрепленная точка бельгийцев. Пересечем реку и нам останется только дойти до Ла-Манша.       Со мной стояли двое других офицеров: гауптштурмфюрер Штольц и оберштурмфюрер Мюллер, молодой, почти мальчишка, с лицом, на котором можно было различить явную тревогу.       — Слышал, — сказал Мюллер совсем тихи, наверное, от страха, голосом, — Роммель там в бою. Его пехоту там просто косит.       Я ему ничего на это не ответил — просто отошел к палаткам, где расположился штаб, чтобы изучить карту.       Под сильным огнем противника солдатам Роммеля лишь к вечеру 13го числа удалось захватить два плацдарма на другом берегу реки. Мы не вмешивались в это — нам приказали ждать. Весь день я пробыл в штабе и изучал карты. По прогнозам нам нужно было пересечь реку и переправить танки на другой берег. Всю ночь грохотали орудия. Я не сомкнул глаза, контролируя строительство понтона через реку. Материалы для переправы прибыли еще днем, но у нас не было возможности их поставить — с противоположного берега Мааса вовсю орудовали оставшиеся там войска. Поэтому мною было принято решение поставить понтон ночью, дабы избежать еще одной волны нападения.       14 мая, когда все уже слилось в один большой гул и шум, к нам прибыла авиация — они начали бомбить остатки бельгийской армии, в то время как мы готовились к переправе. Авиация работала без остановки: пикировщики заходили низко, их вой был похож на звериный крик, который потом будет сниться мне в кошмарах. На другом берегу полыхали укрепления — там, где ещё утром была линия французской обороны. Нам все-таки удалось поставить понтон ночью и сейчас, рано утром, все зависело лишь от того, как быстро мы сможем перейти Маас.       Я стоял на берегу и буквально ощущал, как дрожит земля под ногами. Мои сапоги были забрызганы грязью, китель весь в пыли, а фуражка еле скрывала от солнца. Рядом, полусогнувшись, почти распластавшись на земле, стоял Крамер, перекрикивая шум:       — Саперы готовы, Герр штурмбаннфюрер! Говорят, что понтон надежно закреплен! Советуют переправляться сразу же, как «штуки» отработают!       В небе снова появились пикировщики. Они ушли вниз и послышался страшный визг, разрывающий воздух, потом грохочущая вспышка и над французскими позициями поднимается облако пыли и огня. В этот момент я, кажется, понял, насколько мала и ничтожна человеческая жизнь по сравнению с силой, которую мы создали. Как только самолеты скрылись из виду я взглянул на своих солдат.       — Вперед! Все быстро на тот берег!       Солдаты рванули к воде. Понтон дрожал под ногами и извивался. Вода переливалась через край — мутная, холодная. Над головой шумели выстрелы. Пули свистели в воздухе и, ударяясь о воду, взрывались крошечными фонтанчиками, поднимая волны. Я шел впереди колонны и чувствовал, как меня шатает при каждой вибрации реки, как кровь стучит в висках. Сзади кто-то крикнул и звук сразу же утонул в реве моторов. Совсем недалеко от меня приземлился снаряд и облил мен. Одна часть понтона почти разорвалась на части и краем глаза я видел, как быстрое течение реки смывает обломки настила. Я сумел различить крики Крамера, когда пригибался к понтону, чтобы не свалиться в воду из-за тряски.       — Держись! — Крамер тянул упавшего в воду солдата за рукав, когда очередная волна залила настил. Вода — холодная и грязная — облизнула мне сапоги и я потерял равновесие на шаткой поверхности. Споткнулся, упал на колени и ощутил под руками кровь. То ли меня задело, то ли это был кто-то другой.       — Только бы не останавливаться, — пронеслось в голове, когда я поднялся и пошел дальше. Я слышал отдаленные крики Крамера, которому, похоже, удалось вытащить бедного солдата из воды.       На другом берегу все было в дыму и криках. Саперы уже ставили первые ящики с боеприпасами. Я вынырнул из дымки и обернулся на реку, чтобы проследить за тем, как идут войска. Я видел, как падают тела, как Мюллер пытается встать, но потом снова валится лицом вниз.       — Двигайтесь! Все в укрытие! Не дайте им вас увидеть! — крикнул я солдатам, указывая им в сторону прочь от реки. На берегу мы были как на ладони.       Когда мы все наконец-то добрались до противоположного берега, солнце уже начинало клониться к закату. Танки, перешедшие реку, сразу же направились на помощь Роммелю, а я остался закончить переправу. Радисты докладывали, что город почти полностью взят. Я сел на землю, тяжело дыша. Вся форма была мокрая, холодная, сапоги вязли в грязи. Тело все дрожало от холода. Я снял перчатку — всю красную от чужой крови — и запустил дрожащие пальцы в волосы, стараясь успокоиться. Несколько километров водной стихии вместе с огнем противника стали серьезным испытанием. Мы потеряли по меньшей мере четырех солдат, если не считать разведку, которая попала под первый удар. Сколько потерь у танковой части впереди — неизвестно.       — Важно еще и то, что жив ты. Без тебя бы они не справились, — в моей голове раздался голос Сары. Успокаивающий, нежный и приятный. Наверное, она бы сказала что-то такое. Я обратил внимание на другой берег реки, наблюдая за тем, как солдаты переносят последние ящики снаряжения. Как там Сара? Я даже не знаю, где ее можно найти, а времени на это просто нет.       — Вы живы? — я увидел Крамера сбоку от себя. Он, закутанный в плащ, присел рядом.       — Да. Наверное, — я вытащил пальцы из волос и сел прямее, стараясь вдохнуть полной грудью. Только сейчас, присмотревшись, я заметил, что у меня есть ссадины на руках. Видимо, когда я упал на понтоне, деревянные щепки задели меня. — Не думал, что будет так нервно.       — Никто не думал, — согласился Эрих, растирая руки. — Река оказалась сильнее, чем все дни до этого.       — А противник — сильнее, чем вчера, — я подпер лицо руками и попытался закрыть глаза. Не вышло — на обратной стороне века появлялись образы. Я попытался успокоиться, отвлечься, сконцентрировать свое внимание на чем-то другом. Попытался вспомнить тепло родного дома, строгую речь отца, мягкость Мари…Я попытался вспомнить Мари, чтобы удержаться за что-то мирное, за что-то, что ещё связано с домом.       Но вместо её лица — ничего. Только смутный силуэт, смех, словно из далекого детства, и едва различимый звук её шагов в коридоре дома. Раньше я мог вспомнить каждую черту — глаза, улыбку, красивую веснушку на щеке, то, как она поправляла локоны, когда думала, как смущалась моим словам. Теперь память подсовывала мне только ощущения, а не образ. Война, кажется, измучила меня полностью.       И чем дальше мы продвигались вперёд, тем сильнее мне казалось, что Мари отходит куда-то назад, растворяется в дыму, теряется между выстрелами и отдаляется также стремительно, как родной дом. И всё же — я знал, что люблю её по-своему. Просто любовь стала не похожа на ту, которую я помнил. Но эта мысль рассыпалась как только Крамер снова заговорил. Реальность разбила воспоминания как карточный домик.       — Я слышал, что Голландия капитулировала сегодня, — голос Эриха дошел до меня словно сквозь плотный слой воды.       — Что? — измучено спросил я хриплым от криков голосом, обращая внимание на парня рядом. Тот пожал плечами.       — Кто-то в строю шептал, что голландское правительство, побоявшись дальнейших немецких воздушных налетов, подписало документ о капитуляции. А королева бежала из страны.       Я лишь кивнул. Мой мозг в тот момент не придавал этому особого значение.       — Сейчас это не столь важно. Праздновать будем потом. Наш противник еще с нами, — я с горем пополам поднялся с места, — раненая нога неприятно ныла — чтобы оценить обстановку на этом берегу реки. Самолеты ненадолго затихли и я слышал только как где-то в глубине города гудят танки. — Французы начинают отступать, — я взглянул на Эриха, который хмуро смотрел на меня, будто не узнавал. — Нам пора загнать их в угол и покончить с этим.