Человек без имени

      Она никогда не любила рассветы.       Ей снился странный сон. Она стояла посреди бесконечной равнины, залитой ровным серым светом, в котором не было ни источника, ни теней. Под ногами — сухая, потрескавшаяся земля, уходящая к горизонту, где небо и земля сливались в однородную муть. Вдалеке маячили чьи-то фигуры, но стоило ей повернуть голову, как они исчезали, растворялись, оставляя после себя только лёгкое чувство тревоги. Она не боялась. Страх был для тех, кто не умел принимать реальность. Она просто смотрела.       В этом месте не было времени. Не было боли. Не было Орипатии, вечно сверлящей лёгкие. Но не было и ничего другого — только пустота, равнодушная и бесконечная.       — Ты могла бы остаться здесь, — раздался голос. Не внутри, не снаружи — отовсюду сразу. Знакомый голос, который она когда-то слышала в Сиракузах, когда впервые поняла, что тьма внутри неё — это не проклятие, а единственная правда. — Никакой борьбы. Никакой боли. Только покой.       Лаппланд усмехнулась.       — Покой — это для мёртвых. А я ещё живая.       — Ты уверена?       Она посмотрела на свои руки. Они были чистыми. Ни крови, ни шрамов, ни чёрных прожилок, которые оставляет зараза. Идеальные руки. Чужие.       — Даже если нет, — сказала она, — я выбираю быть живой. По-своему.       Пустота дрогнула. Серая муть пошла рябью, фигуры на горизонте качнулись и рассыпались в пыль. Она открыла глаза.       Солнце, выползающее из-за горизонта, не несло для неё ничего, кроме головной боли и необходимости щуриться. Ночь — другое дело. Ночью город становился честным. Неон не врал, он просто светил. Тени не прятали опасность, они были ею. В темноте каждый зверь занимал свою нишу, и правила игры были просты: убей или будь убитым.       Лаппланд ненавидела утро. Не за то, что оно приносило свет — свет она переносила легко. А за то, что утро заставляло просыпаться. Возвращаться в реальность, которая всегда была чуть более вязкой, чем сны. В которой Орипатия напоминала о себе глухим покашливанием, а стены студии давили чуть сильнее, чем хотелось бы.       Она села на кровати и сразу же пригнула голову, чтобы не врезаться в потолок. Простыня сползла, обнажая плечи и ключицы — линия, которую в Сиракузах называли «лебединой», хотя к лебедям эта женщина не имела никакого отношения. Тело её было телом хищницы: худое, но не костлявое, с рельефными мышцами, которые перекатывались под бледной кожей при каждом движении. Шрамы — старые и новые — пересекали рёбра, плечи, левый бок. Она не прятала их. Они были её картой, где каждая отметина значила чью-то смерть или её собственную, вовремя отведённую.       На ней были только чёрные трусы — простые, без кружев, без претензий. Она спала так всегда. В Сиракузах, в роскошных покоях семьи Салуццо, ей было душно от шёлка и парчи. Здесь, в бетонной клетке, где потолок давил на голову, кожа к простыне — единственное, что напоминало о свободе. Пушистый хвост, лениво скользнул по матрасу, задел её собственную ногу и замер. Он жил своей жизнью. Мог выдать раздражение, злость, интерес, даже когда лицо оставалось каменным. Сейчас он просто лежал, расслабленный, как и сама Лаппланд в те короткие минуты, когда не нужно было ни убивать, ни договариваться, ни выживать.       Она потянулась — долго, со вкусом, чувствуя, как хрустят позвонки, как расправляются мышцы после сна. Хвост дёрнулся и обвился вокруг её бедра, словно напоминая: я здесь, я с тобой. Лаппланд усмехнулась этой мысли и встала. Железная койка жалобно скрипнула, будто жалуясь на судьбу. Внизу, в шести квадратных метрах «гостиной», уже заурчал холодильник — единственный механизм в этом доме, который работал исправно. Остальное — кофеварка, душ, голографический экран с навязчивой рекламой — функционировало ровно настолько, чтобы не разорить владельца на ремонт, но и не дать забыть, что ты живёшь на самом дне человейника.       Она спустилась по узкой лестнице, привычно пригибаясь. Хвост, следуя за ней, мягко касался ступеней — единственный звук, который не раздражал её по утрам. Внизу было темно, только экран мерцал голубоватым светом, рекламируя новую партию дешёвых имплантов. «Стань сильнее за неделю!» — вещал бодрый голос. Лаппланд протянула руку и убавила звук до минимума.       Подошла к окну. Там, за мутным стеклом, просыпалась Талвисота. Гигантские башни, искажённые, асимметричные, нависали друг над другом, будто соревнуясь в высоте и жестокости линий. Их фасады — мозаика из тёмного стекла, металлических панелей и неоновых вставок, напоминали рваные шрамы на коже города. Солнце уже выползло достаточно, чтобы залить верхние этажи далеких небоскрёбов золотом, но внизу, в ущельях улиц, пульсирующая вена города, заполненная потоками людей и транспорта. Все уже спешили по делам — рабочие в грязных комбинезонах, курьеры на на трициклах и другом лёгком транспорте, редкие наёмники, которые, как и она, не спали всю ночь, а теперь тащились по домам отсыпаться. Туман цеплялся за основания зданий, размывая границы между реальностью и иллюзией, а где-то вдали силуэты небоскрёбов растворялись в серой дымке, словно город не заканчивался никогда — он просто уходил в бесконечность, где бетон и свет сливаются в единое целое.       Город жил. Город дышал. Город жрал своих детей, и всем было кристаллически всё равно.       Лаппланд отвернулась от окна и пошла к холодильнику. Внутри лежали ампулы с ингибиторами, пара синтетических батончиков и вода. Она достала ампулу, вколола в вену на сгибе локтя. Холодок пробежал по руке, чёрные прожилки на шее на секунду запульсировали и успокоились. Этот ритуал был каждое утро. Она не жаловалась — это была цена, которую она платила за силу. За то, что вообще ещё могла стоять здесь, пить дешёвый кофе и смотреть на этот грёбаный город.       Она заварила кофе — жидкий, горький, синтетический, но горячий. Пить его можно было только с сахаром, которого почти не осталось. Лаппланд сделала глоток, поморщилась, но допила. Организм требовал топлива, а выбирать в этом городе приходилось только между дерьмом и очень дорогим дерьмом.       Хвост лениво скользнул по голени, когда она проходила мимо единственного зеркала — мутного, в трещинах, висевшего на стене криво. Она остановилась на секунду, глядя на своё отражение. Бледная кожа, чёрные прожилки у ключицы, спутанные волосы, тени под глазами. Она знала, что может выглядеть по-другому — причесаться, накраситься, надеть что-то, что подчеркнёт фигуру, а не скроет её. Но перед кем? Для кого? Здесь, в этой клетке, она была только собой. Без масок. Без прикрас. Это устраивало её больше, чем любые попытки понравиться.       Лаппланд отвела взгляд от зеркала и направилась к единственному шкафу — встроенному в стену, с дверцей, которая вечно заедала. Рванула её, та поддалась с противным скрипом. Внутри висело немного вещей: пара футболок, тёмные шорты — её любимые, с потёртостями на бёдрах, куртка, которую она носила не снимая. Всё дешёвое, но практичное. Она выбрала белую майку, натянула через голову, затем надела шорты — ткань плотно облегала бёдра, оставляя ноги открытыми. Хвост пришлось выпустить через специальную прорезь на пояснице — единственная роскошь, которую она себе позволила, заказывая одежду. Остальное было без разницы.       Одевшись, Лаппланд, бросила последний взгляд на экран, где всё ещё мелькала реклама, и вышла из студии. Замок щёлкнул, отрезая её от единственного места, где она могла быть собой. Впереди был город. И работа, которую ещё предстояло найти.       В коридоре двадцатого этажа пахло сыростью и дешёвыми духами. Кто-то из соседей уже включил музыку — низкие басы пробивались сквозь стены, заставляя вибрировать пол. Лаппланд не обратила внимания. Она привыкла к этому фону, как привыкают к шуму поездов или гулу генераторов. Лифт, как всегда, не работал. Пришлось спускаться пешком. Лестница была узкой, грязной, с разбитыми ступенями и запахом мочи в углах. Лаппланд шла быстро, не глядя по сторонам. Здесь, в этом человейнике, на неё никто не нападал — может, чуяли зверя, может, просто не хотели связываться с той, от кого разило кровью даже после душа.       Первый этаж встретил её гулом, от которого закладывало уши даже привыкшую к шуму Лаппланд. Впрочем, источник был не в толпе — толпы здесь не было. Вместо рынка или торговых автоматов холл превратили в импровизированную спортплощадку. Бетонный закуток, отгороженный от лифтов ржавыми сетками, был заставлен турниками, шведскими стенками и потрёпанными матами, из которых торчал поролон. Здесь орала местная шпана — пацаны лет двенадцати-пятнадцати, тощие, злые, в драных куртках и с самодельными татуировками, намалёванными чем-то чёрным прямо на коже. Никаких имплантов — закон работал даже здесь, в этом забытом всеми районе. Только мышцы, злость и желание доказать, что ты чего-то стоишь.       Они подтягивались, боролись, пинали друг друга, и всё это под аккомпанемент матов и тяжёлой музыки из ржавого динамика, примотанного скотчем к колонне. Лаппланд прошла мимо, даже не повернув головы. Она слышала, как кто-то из них свистнул ей вслед, оценивающе, с той особой наглостью, которая бывает только у уличных щенков, ещё не понимающих, что такое настоящая смерть.       Она не остановилась. Даже шаг не замедлила. Только хвост, пушистый и белый, лениво качнулся в сторону свиста — чисто рефлекторно, как отмашка. И свист тут же стих. Пацаны за спиной притихли, провожая её взглядами, в которых наглость быстро сменялась чем-то похожим на страх. Они не знали, кто она. Но что-то в этой фигуре, в этом хвосте, в той уверенности, с которой она двигалась, говорило им: не трогай.       — Мелкие, — беззлобно бросила Лаппланд в пустоту, толкая дверь на улицу.       Она зашагала вдоль бесконечной стены человейника, туда, где за поворотом угадывался вход на станцию. Монорельс в этом районе ходил паршиво, но хотя бы ходил — единственная нитка, связывающая эту бетонную помойку с остальным городом. Станция встретила её запахом перегретых тормозов и дешёвого табака. Навес из мутного пластика, под которым ветер гонял окурки и обёртки от синтетических батончиков. Люди ждали. Утренняя смена. Рабочие в промасленных комбинезонах, женщины с потухшими глазами, прижимающие к себе сумки, парочка подозрительных типов с нервными взглядами — таких она определяла за секунду. Ворьё. Местная шушера, которая ещё не научилась отличать лёгкую добычу от той, что перекусит руку вместе с кошельком.       Лаппланд встала у края платформы, оперлась спиной на колонну. Достала сигарету, прикурила. Мимо проплывали вагоны прибывающего состава — длинная гусеница, расписанная граффити от первого до последнего окна. Она зашла в первый вагон, села у окна, положила ногу на ногу. Состав дёрнулся и поплыл дальше, врезаясь в утробу города.       Талвисота с высоты монорельса казалась бесконечной. Районы сменяли друг друга, как кадры старого кино — серые, грязные, неухоженные. Иногда мелькали офисные башни, чистые и холодные, но они быстро сменялись новыми кварталами человейников, такими же, как тот, где она жила. Город напоминал организм, поражённый метастазами — бетон разрастался, пожирал горизонт, не оставляя ни клочка живой земли.       Лаппланд смотрела на это равнодушно. В Сиракузах всё было по-другому. Там города росли веками, наслаиваясь сами на себя, как старая кожа. Узкие улочки, площади с фонтанами, виллы, спрятанные за высокими стенами. Там смерть была элегантной, пропитанной традициями. Здесь... здесь смерть была просто статистикой. Очередной труп, который утром смоют из шланга. Но странное дело: в этой грубой, циничной честности Талвисоты было что-то, что начинало ей нравиться. Никаких масок. Никаких «чести семьи» и прочей лицемерной херни. Только ты, твой ствол или меч и твоя готовность нажать на спуск раньше, чем это сделает противник.       Поезд нырнул в туннель, погрузив вагон в темноту. Лаппланд не вздрогнула. В темноте она чувствовала себя даже спокойнее, чем на свету.       — Следующая — Портовая, — прохрипел динамик.       Она встала, подошла к дверям. За окном уже начиналась промзона.       Лаппланд ехала сюда не ради любопытства. В «Чёрном Когте» пару раз мелькали разговоры о старых фиксерах, которые ещё работают по старинке — не через нейросети, не через «Посмертие», а напрямую. Встречи лицом к лицу, заказы за наличные, никаких вопросов о происхождении. Для таких, как она, без имени, без связей, но с зубами — это был единственный шанс пробиться без чужой помощи.       Поезд затормозил, двери раскрылись, выпуская её на платформу, которой, судя по виду, лет двадцать не касалась рука ремонтника. Волчица спустилась по лестнице и зашагала вглубь промзоны, сверяясь с ориентирами, которые запомнила из случайных разговоров. Мимо проплывали ржавые ворота, запертые на огромные замки, груды контейнеров, старые грузовики, вросшие колёсами в землю. Где-то лаяли собаки, где-то работало оборудование — ритмичный стук, отдающийся в грудной клетке. Над головой гудели провода, и редкие птицы сидели на них, равнодушные к происходящему внизу.       Первый бар нашёлся быстро — одноэтажная коробка из гофрированного металла, с вывеской, на которой осталась только пара светящихся букв. «Ржавый» или «Ржавое что-то». Лаппланд толкнула дверь, и внутрь вместе с ней ворвался запах прокисшего пива и машинного масла. За стойкой скучал фиксер — лысый в возрасте либери с механическим глазом, который при её появлении лениво повернул голову. Его взгляд скользнул по ней, задержался на лице, на ушах, на хвосте — и стал другим. Холодным. Почти брезгливым.       Она подошла к стойке, положила руки на липкий пластик.       — Работа нужна.       Фиксер окинул её взглядом. Долгим, оценивающим, липким. Потом скривил губы.       — Имя?       — Лаппланд.       Он покопался в нейроинтерфейсе, хмыкнул, и его усмешка стала шире. Не добрая.       — Не слышал. — Он сделал паузу, разглядывая её уши, хвост, потом снова лицо. — Слушай, девочка, у нас своих проблем хватает. Иди, погуляй где-нибудь в другом месте. Может, в центр, там корпоратам уборщицы нужны.       Лаппланд почувствовала, как внутри шевельнулось что-то острое. Не злость — скорее холодное, цепкое внимание. Она выдержала его взгляд, не моргнув.       — На что это ты намекаешь?       Фиксер скрестил руки на груди, откинулся на спинку стула. Механический глаз зажужжал, настраивая фокус.       — Намекаю? — переспросил он с ленивой усмешкой. — Я тебе прямо говорю: брысь отсюда. У нас тут своих волков хватает, которые думают, что им всё можно. Местные разборки никому не нужны. Я ясно выражаюсь?       Лаппланд смотрела на него ещё секунду. Потом медленно, очень медленно, развернулась и пошла к выходу. Она не оглядывалась, но спиной чувствовала его взгляд — тяжёлый, победный, и этот противный скрежет механического глаза. Дверь за ней захлопнулась.       Лаппланд остановилась на пороге, достала сигарету, прикурила. Руки не дрожали. Вообще ничего не дрожало — только где-то внутри, глубоко, шевельнулось что-то холодное, колючее. Не обида. Обижаются только те, кто ждёт от мира справедливости. А она давно не ждала. Она просто отметила факт: здесь не любят люпо. Не любят настолько, что готовы швыряться оскорблениями, даже не разобравшись, кто перед ними. Для этого типа она была не Лаппланд, не наёмница, не человек даже — просто очередная «сиракузская сучка», от которой одни проблемы. Забавно. В Сиракузах её ненавидели за то, что она была неудобной. Здесь — просто за то, что она есть.       — Местные разборки, — повторила она вслух, пробуя слова на вкус. Усмехнулась.       Она затянулась, выпустила дым в серое небо и зашагала дальше. К следующему бару, к следующему отказу, к следующему кирпичу в стене, которую ей предстояло либо проломить, либо обойти. В любом случае — это была информация. А информация стоила дороже сиюминутных эмоций.       Промзона тянулась бесконечно. Ржавые ангары сменялись грудами контейнеров, те — заброшенными цехами с выбитыми окнами. Воздух здесь был густым, тяжёлым, пропитанным масляной гарью и чем-то ещё, чему нет названия, но что въедается в лёгкие после нескольких минут. Лаппланд шла, не сбавляя шага, и каждый метр отдавался в подошвах гулом пустоты.       Второе место нашлось быстро — подвал жилого дома, переоборудованный под мастерскую. Спуск вниз, железная дверь без таблички, тусклый свет из-под косяка. Она толкнула, вошла. Внутри пахло металлом и горелой проводкой. Хозяин, старый урсус с руками по локоть в масле, возился с какой-то железякой, даже не взглянув на вошедшую. Лаппланд остановилась в дверях, давая себя рассмотреть. Секунда, другая. Ноль реакции.       — Работа нужна, — сказала она.       Урсус поднял голову. Взгляд скользнул по лицу, по ушам, по хвосту, задержался на мечах. Ни тени удивления. Только усталость.       — Новичков не беру, — бросил он и снова уткнулся в свою железяку. — Приходи, когда появятся заказы за плечами. Или когда сдохнешь — тогда точно освободится место.       Лаппланд шагнула ближе, положила руку на стойку, заваленную запчастями.       — А если я могу работать? Убивать умею. Быстро и с гарантией.       Урсус наконец повернулся полностью. Окинул её долгим взглядом, словно прикидывая цену на запчасти. Хмыкнул.       — Убивать тут все умеют, — сказал он устало. — Вопрос не в том, умеешь ли ты, а в том, знают ли тебя. Имя нужно, девочка. Без имени ты никто. Даже со своими железками за спиной.       — А если я приведу рекомендации? — спросила Лаппланд спокойно.       — От кого? — усмехнулся урсус. — От таких же безвестных? Слушай, не трать моё время. Иди, погуляй, может, повезёт. А если нет — всегда есть работа на бирже. Корпоратам всегда нужны мяса.       Лаппланд смотрела на него ещё секунду. Потом развернулась и вышла, не сказав ни слова. Внутри поднималась глухая, липкая злость. Она задавила её. Злость — плохой советчик. Она просто делала выводы: система здесь работала жёстко и просто. Без имени и связей ты даже не мусор — ты пустое место.       Она шла дальше. Промзона не кончалась. Где-то лаяли собаки, где-то работало оборудование — ритмичный стук, отдающийся в грудной клетке. Над головой гудели провода, и редкие птицы сидели на них, равнодушные к происходящему внизу. Третье место было похоже на все остальные: грязь, полумрак, равнодушные взгляды. И отказ. Четвёртое — ещё быстрее. На неё даже не смотрели, просто мотали головой, услышав акцент или увидев внешность. Иногда бросали короткое «нет» и отворачивались. Иногда просто молчали.       Она не злилась. Она запоминала.       К пятому бару Лаппланд подходила уже без особой надежды. Скорее по инерции, чтобы сказать себе: «Я попробовала всё». Ноги гудели, в голове шумело от бессонницы и кофе, но она продолжала идти. Хвост волочился по земле чуть ниже обычного — усталость брала своё, даже если сознание отказывалось это признавать.       Бар назывался «Глухарь». Вывеска еле светилась, одна буква моргала, другая не горела вовсе. Внутри было накурено так, что хоть вешай топор. Лаппланд заказала что-то дешёвое, просто чтобы иметь повод остаться, и присела в углу, наблюдая. За стойкой лениво протирал стаканы бармен — толстый сарказ с двумя рогами с равнодушным лицом. За одним из столов сидели два картёжника, перебирали карты. Ещё за дальним столиком дремал какой-то старик, уронив голову на руки.       Лаппланд потягивала кислятину, которую ей налили, и краем уха слушала разговор за соседним столом. Двое спорили. Сначала тихо, потом громче. Дележ добычи. Один считал, что его кинули. Второй доказывал, что всё честно. Напиток был настолько паршивым, что даже язык отказывался воспринимать его как жидкость — какая-то синтетическая бурда, отдающая спиртом и ржавчиной. Лаппланд пила мелкими глотками, больше для вида, чем для удовольствия. Стакан холодил пальцы, по стенкам бежали капли конденсата, смешиваясь с грязными разводами на столешнице.       Она сидела в углу, привалившись спиной к стене, откуда просматривался весь зал. Хвост лениво обвивал ножку стула — привычка, оставшаяся с детства, когда она ещё не умела контролировать его движения. Сейчас хвост жил своей жизнью, выдавая настроение, даже когда лицо оставалось каменным. Сейчас он был неподвижен — она просто наблюдала.       Спор за соседним столом набирал обороты.       — Ты мне должен ещё две штуки, — шипел первый, тощий, с дёргающимся глазом и нервными пальцами, которые бегали по столу, как тараканы. — Мы так договаривались. Бабки пополам, стволы пополам, риски пополам. А ты мне впарил какой-то хлам и уёбываешь?       — Ничего я тебе не должен, — огрызался второй. Здоровенный детина с механической челюстью, которая при каждом слове издавала тихий скрежет. Он сидел развалившись, положив локти на стол, и даже не пытался выглядеть дружелюбно. — Доля была ровно пополам. Ты получил своё. А если ты просрал свои бабки на иглу — это твои проблемы.       Тощий дёрнулся, будто его ударили. Глаз задергался сильнее.       — На иглу? — переспросил он, и в голосе прорезались металлические нотки. — Это ты у нас на иглу, понял? Я тебя вытащил с того света, когда тебя мальстрёмовцы поджарили! Я тебе свой ингалятор отдал, когда ты задыхался! А теперь...       — Заткнись, — перебил детина, и в его голосе появилась угроза. — Заткнись, пока я тебе челюсть не сломал. Настоящую...       Тощий вскочил. Стул с грохотом опрокинулся, привлекая внимание остальных посетителей. Бармен за стойкой поднял голову, но даже не пошевелился — только вздохнул и продолжил протирать стакан. Остальные — пара картёжников в углу, какой-то старик, дремлющий над кружкой, — даже не обернулись. Привыкли.       — Ты... — начал тощий, но договорить не успел.       Здоровяк выхватил нож одним движением, быстрым, отработанным, будто делал это каждый день. Лезвие вошло тощему точно в горло. Брызнула кровь — тёмная, густая, почти чёрная в тусклом свете бара. Тощий захрипел, схватился за шею, пытаясь зажать рану, но пальцы скользили по мокрому, и кровь всё хлестала, заливая грудь, стол, пол. Он упал на колени, потом завалился на бок, дёргаясь в конвульсиях. Ноги заскребли по полу, оставляя тёмные полосы, и через несколько секунд он затих.       В баре повисла тишина. Здоровяк спокойно вытер клинок о штаны убитого, поднял голову и лениво зевнул. Потом подозвал бармена:       — Эй, ещё виски. И уберите это.       Бармен кивнул, будто ему заказали не вынос трупа, а смену пепельницы. Налил виски, поставил перед убийцей. Двое картёжников за соседним столом даже не взглянули на происходящее — один сдавал карты, другой задумчиво крутил в пальцах фишку. Старик в углу по-прежнему спал, уронив голову на руки.       Это было нормой. Это было обычным делом.       Лаппланд смотрела на всё это, не отрываясь. Внутри не шевельнулось ничего. Ни отвращения, ни страха, ни даже профессионального интереса. Просто — наблюдение. Как будто она смотрела документалку про животных: лев загрыз антилопу, теперь будет жрать. В порядке вещей. Она сделала ещё глоток. Кислятина обожгла горло, но она даже не поморщилась. Мысли текли ровно, холодно. Этот детина с механической челюстью — он тут явно не первый день. Его знают, его боятся, ему наливают после убийства, не задавая вопросов. У него есть имя. Может, не громкое, но в этом баре — вес.       А у неё нет ничего.       Она допила остатки, поставила стакан на стол. Медленно поднялась. Хвост скользнул по спинке стула, распушился сам собой — верный признак, что внутри всё-таки шевельнулось что-то. Не злость. Азарт. Она пошла к его столику. Не спеша, вразвалочку, как кошка, которая решила, что этот подоконник теперь её. Проходя мимо трупа, даже не взглянула вниз — перешагнула через лужу крови, оставляя на полу чёткие следы подошв.       Детина поднял голову, когда она остановилась прямо перед ним. В его глазах мелькнуло удивление, быстро сменившееся настороженностью. Он не привык, чтобы к нему подходили вот так — без спросу, без дрожи в коленках.       — Занято, — рыкнул он, сжимая тесак.       Лаппланд не ответила. Она просто села на стул напротив, положила локти на стол, сцепила пальцы. Хвост обвил ножку стула, белый и пушистый, как у сытой кошки. Она смотрела на него в упор, не мигая, с той особенной улыбкой, которая появлялась у неё перед тем, как начать резать. Она смотрела на него в упор, не мигая. Уголки губ чуть приподнялись — не улыбка даже, а так, намёк на неё. Хищница, которая примеряется, с какой стороны удобнее вцепиться в горло. Детина под её взглядом неуютно заёрзал. Тесак в руке дрогнул, но он не посмел его поднять.       — Слушай, — начала Лаппланд, растягивая слова, как ленту. — Хорошо сработано. Быстро, чисто, без соплей. Мне понравилось.       Он моргнул, не понимая, издеваются над ним или хвалят.       — И чё? — буркнул он, пытаясь вернуть хоть каплю уверенности.       — А то, дружочек мой, — она чуть наклонилась вперёд, и хвост напрягся, — что ты теперь работаешь на меня.       Детина опешил. Челюсть отвисла, механический скрежет стал громче.       — Чё? — только и смог выдавить он.       — Ты глухой? — Лаппланд вздохнула с преувеличенным терпением. — Работаешь. На. Меня. Будешь делать, что скажу, и получать столько, сколько я посчитаю нужным. За бесплатный совет — первое задание: рассказываешь всё, что знаешь об этом районе. Фиксеры, заказы, местные авторитеты. Всё.       Он сжал тесак, костяшки побелели.       — Ты чё, охуела, блохастая? — процедил он сквозь зубы. — Я тут два года... меня здесь знают... а ты...       — Тебя знают? — перебила Лаппланд, и в голосе её зазвенела сталь. — Ты просто мясник, который умеет быстро махать ножом. Посмотри на себя — сидишь в этой дыре, убиваешь таких же лохов за гроши, и думаешь, что ты король? — Она усмехнулась, обнажив клыки. — Ты даже не шакал. Ты крыса, которая только что загрызла другую крысу. И сейчас решается, останешься ты жить или присоединишься к своему другу на полу.       В баре повисла звенящая тишина. Картёжники забыли про карты. Бармен замер с тряпкой в руках. Даже старик в углу приоткрыл один глаз. Детина смотрел на неё. Она — на него. Между ними было не больше метра, и он вдруг с ужасом понял, что она права. Он ничего не стоит. И если она решит его убить, никто и пальцем не пошевелит. Точно так же, как никто не пошевелился, когда он убил тощего. Тесак выпал из ослабевших пальцев.       — Чего ты хочешь? — спросил он глухо.       Лаппланд откинулась на спинку стула, довольно улыбнулась.       — Информацию. Всю, что у тебя есть. А потом... — она сделала паузу, — потом посмотрим. Может, оставлю тебя в живых. Может, даже дам работу. Если будешь полезным.       Детина сглотнул. Под её взглядом он чувствовал себя не быком из этого бара, а нашкодившим щенком, которого сейчас ткнут носом в лужу. Он заговорил — сначала нехотя, цедя слова сквозь металлическую челюсть, потом быстрее, понимая, что единственный способ выжить — выложить всё начистоту.              — Фиксеры тут все — шушера, — зачастил он. — Максимум, что могут дать — зачистить кого-то за пару сотен. Но если хочешь по-настоящему подняться, тебе не сюда. Тут одна мелюзга. Тебе в «Посмертие» надо.       Лаппланд замерла. Название прозвучало впервые, но отозвалось где-то внутри холодным электрическим разрядом.       — Что за «Посмертие»?       Лаппланд слушала, запоминала, раскладывала по полочкам. Кивала изредка, но не перебивала. Когда он замолчал, выдохнула.       — Бар для настоящих профи, — детина даже оживился, почувствовав её интерес. — Слыхала про такое? Там такие заказы висят, что за один можно полгода не работать. Но туда просто так не войти. Нужен кто-то, кто уже там свой. Кто поручится.       — И кто, например?       — Ну... — он замялся, но под её взглядом продолжил: — Да тот же Шредер. Слышала про легенду такую? Говорят, если он за тебя словечко замолвит — считай, ты уже внутри. Только вот прикол в том, что его никто не видел. Я вот вообще считаю, что это просто байка, чтоб нетраннеров пугать.       Лаппланд запомнила. Шредер. «Посмертие». Два имени, которые теперь будут её целью.       — А если нет этого Шредера? — спросила она.       — Тогда ищи любого, кто там уже есть, — пожал плечами детина. — Такие же наёмники, как ты. Но они просто так не впустят. Нужно, чтобы кто-то из старичков за тебя попросил. Или чтобы ты сама себя показала — сделала что-то, о чём заговорят. Тогда, может, и без проводника позовут.       Лаппланд кивнула. Информация была не фонтан, но лучше, чем ничего. Гораздо лучше. Она поднялась, поправила куртку. Хвост лениво скользнул по спинке стула.       — Хорошо. Ты справился.       Он облегчённо выдохнул, расслабился, даже ухмыльнулся.       — Ну... я ж говорил... я полезный...       — Полезный, — согласилась Лаппланд и поднялась. — Но я не люблю, когда меня называют блохастой и повышают голос. И когда угрожают.       Он не успел даже дёрнуться. Меч вошёл ему в горло с той же скоростью, с какой он сам убил тощего. Только Лаппланд не стала вытирать лезвие — просто выдернула, давая крови хлынуть фонтаном. Детина схватился за шею, захрипел, завалился на спину, утягивая за собой стул. Ноги заскребли по полу, выбивая последнюю дробь. Лаппланд смотрела на него сверху вниз, пока он не затих. Потом перевела взгляд на бармена.       — Трупы уберите, — сказала она спокойно. — И налейте мне виски. Настоящего.       Лаппланд села обратно за столик, закинула ногу на ногу. Движение вышло плавным, почти ленивым — так кошка устраивается на солнышке после сытного обеда. Хвост медленно, с чувством, обвил ножку стула, белый и пушистый, и замер в расслабленной петле. Она откинулась на спинку, оперлась локтем о стол, поднесла стакан к губам. Виски обжёг горло. Хорошо.       В баре стояла тишина. Не та тишина, когда все молчат, потому что не о чем говорить. А та, когда каждый боится даже дышать громче, чтобы не привлечь внимание. Картёжники застыли с картами в руках, так и не добросив сдачу. Бармен сжимал бутылку виски, но налить не решался — ждал знака. Старик в углу приоткрыл один глаз, глянул на неё и тут же закрыл обратно, притворяясь спящим. Лучший способ выжить в такой ситуации — стать невидимкой.       Лаппланд чувствовала это кожей. Этот страх, эту дрожь, эту готовность подчиниться. Ей не нужно было смотреть на них — она слышала, как участилось дыхание, как скрипнул стул под кем-то, кто хотел сбежать, но не решился. Вкус победы был слаще любого виски. Она поднесла стакан к губам, сделала маленький глоток. Виски снова обжёг горло, разлился теплом внутри. Она не спешила. Время теперь работало на неё.       Картёжники, поняв, что убивать их пока не будут, медленно, очень медленно, начали собирать карты. Один из них, самый молодой, случайно встретился с ней взглядом — и тут же уткнулся в стол, краснея до корней волос. Лаппланд усмехнулась про себя. Щенок.       Бармен наконец решился подойти. Поставил перед ней початую бутылку, наполнил стакан до краёв. Руки его дрожали, но он держался.       — Ещё что-нибудь? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       Лаппланд посмотрела на него. Долго, изучающе. Он выдержал взгляд, хотя было видно — чего ему это стоит.       — Пока нет, — ответила она. — Отойди.       Быстро и без суеты он отошёл. Она осталась одна за столиком, в центре этого маленького мирка, который только что перевернула. Картёжники тихонько перешёптывались, не сводя с неё глаз. Кто-то из дальнего угла поднялся и, стараясь не привлекать внимания, выскользнул на улицу. Лаппланд не стала его останавливать. Пусть бежит. Пусть рассказывает. Чем больше людей узнают, что здесь появилась новая хищница, тем быстрее пойдёт молва.       Она сделала ещё глоток. Хвост чуть качнулся, расслабленный, довольный. Где-то за стойкой бармен начал протирать стаканы — ритмичный звук, который успокаивал. Лаппланд прикрыла глаза на секунду, но не расслаблялась. Она никогда не расслаблялась. Просто давала себе мгновение, чтобы переварить произошедшее.       «Посмертие». Шредер. Два имени, которые теперь прочно засели в голове. Она не знала, кто этот Шредер и где его искать. Но она знала кое-кого другого. Урсуса с фиалковыми глазами, который слишком спокойно прошёл ту бойню. Который слишком много знал. Она допила виски, бросила на стойку пару монет и вышла на улицу. Дневной свет ударил по глазам, заставив прищуриться. Промзона жила своей обычной жизнью. Всё было как обычно. Только она стала чуточку ближе к цели.       Лаппланд зашагала к станции монорельса. Ноги слегка гудели — день выдался длиннее, чем она рассчитывала. Промзона провожала её всё теми же звуками: гул механизмов, редкие переклички рабочих, жужжание дронов где-то над головой. Воздух здесь был густой, тяжёлый, пропитанный масляной гарью и ржавчиной. Она вдохнула его полной грудью и не поморщилась. Забавно, но этот запах уже начинал ассоциироваться у неё с городом. С его честностью, с его правилами.       На станции было пусто. Лаппланд села на облупленную скамью, достала сигарету, прикурила. До прибытия состава оставалось минут десять. Она сидела, курила и смотрела на рельсы, уходящие вдаль. Состав прибыл ровно через десять минут — длинная гусеница вагонов, расписанных граффити. Лаппланд зашла в полупустой вагон, села у окна, положила ногу на ногу. Хвост устроился на сиденье рядом. За окном поплыли кварталы, сменяя друг друга.       Она смотрела на город, но не видела его. Мысли были заняты другим. «Посмертие». Это слово теперь стало её навязчивой идеей. Место, где собираются те, кто чего-то стоит. Если она туда попадёт — она докажет, что чего-то стоит. Не перед городом — перед собой. Состав нырнул в туннель. За окном стало черно — только редкие технические огни мелькали где-то в глубине, да собственное отражение в стекле смотрело на неё мутным силуэтом. Лаппланд встретилась с ним взглядом на секунду и отвернулась. Разговаривать с собой в стекле — последнее дело.       Вагон слегка вибрировал, колёса выстукивали привычный ритм. Напротив дремал старик в потрёпанном пальто, прижимая к себе пластиковый пакет с чем-то булькающим. Через пару сидений от него двое парней в одинаковых спортивных костюмах перешёптывались, косясь на неё через каждые несколько секунд. Местная шпана, почуявшая чужака. Лаппланд лениво скользнула по ним взглядом — просто чтобы запомнить лица. Угрозы они не представляли, но привычка есть привычка.       В конце вагона какая-то женщина средних лет увлечённо листала голографический каталог, заказывая что-то с доставкой. Ей явно было плевать на всех вокруг. Рядом с ней подросток в наушниках отбивал ритм ногой, закрыв глаза и улыбаясь чему-то своему. Улыбка была лёгкой, беззаботной — такой, какая бывает только у тех, кто ещё не знает, что мир на самом деле — выгребная яма, и выбраться из неё можно только по трупам.       Лаппланд смотрела на него и вдруг поймала себя на том, что думает о другом лице. О другой улыбке — той, что она видела много лет назад. Техас тогда тоже улыбалась. Редко, криво, но улыбалась. Когда они лазили по стенам в Сиракузах, когда она впервые дала ей тот кислый виноград, а Техас съела его без единой морщины. Когда они сидели на парапете и смотрели на пустошь, и Лаппланд шутила, что можно вырастить виноградники до самой Колумбии.       — Как ты доставишь его туда, чтобы он не сгнил по дороге? — спросила тогда Техас.       Лаппланд не знала ответа. Тогда — не знала. Да и сейчас, наверное, тоже.       Восемь лет назад. Или девять? Она сбилась со счёта. Алые глаза, чёрные волосы, вечно настороженный взгляд человека, которого привезли в чужую страну заложником, но который держался так, будто это его все боятся. Они тренировались вместе. Дрались до кровавых мозолей. Лаппланд тогда проигрывала чаще, чем выигрывала, и это бесило. Но ещё больше бесило другое: Техас никогда не пыталась её унизить. Просто делала своё дело и уходила.       А потом была та ночь. Горящая усадьба, запах гари, крики людей, которых она сама же и пришла убивать. И фигура Техас, стоящая посреди огня и смотрящая на всё это с каменным лицом. Она не плакала, не кричала, не пыталась бежать. Просто смотрела, как горит её прошлое.       Лаппланд тогда бросила вызов. Наперекор приказу отца, наперекор здравому смыслу, наперекор всему. Она хотела драться. Хотела убить Техас или быть убитой — неважно. Важен был сам момент, сама вспышка, само доказательство, что она существует не как функция, не как инструмент семьи Салуццо, а как живой человек со своим выбором.       Техас ушла. Просто ушла, оставив её стоять в огне.       — Ты — мой кошмар, Техас. Ты всегда меня удивляешь.       Лаппланд моргнула, прогоняя видение. Подросток напротив всё так же отбивал ритм, улыбаясь своей музыке. Он даже не представлял, какие кошмары могут жить в головах у тех, кто сидит рядом.       Она снова посмотрела на своё отражение в тёмном стекле. Белые волосы, растрёпанные после дня скитаний по барам. Чёрные прожилки у ключицы, которые ингибиторы сдерживали, но не могли убрать. Глаза — те же, что и десять лет назад. Холодные, цепкие, без иллюзий.       Интересно, что бы сказала Техас, если бы увидела её сейчас? Наверное, ничего. Или сказала бы что-то короткое, типа: «Ты не изменилась». И была бы права. И неправа одновременно. Она не изменилась внешне, но внутри... внутри она перестала быть той девчонкой, которая ждала одобрения отца. Которая думала, что Сиракузы — это вся жизнь, что из этого болота нет выхода.       Техас показала ей, что выход есть. Можно просто уйти. Смотреть, как горит твоё прошлое, и не оглядываться.       Лаппланд усмехнулась своим мыслям. Забавно. Она ненавидела Техас за то, что та смогла уйти. И она же была благодарна ей за этот урок. Сложные чувства. Слишком сложные, чтобы разбирать их сейчас, в этом душном вагоне, среди чужих людей и чужих жизней.       Поезд вынырнул из туннеля, и за окном снова поплыли кварталы. Офисные башни сменились жилыми массивами, те — очередной промзоной. Город тянулся бесконечно, как больная плоть, разрастаясь метастазами бетона и стекла. Лаппланд смотрела на это равнодушно. Ей не было дела до красоты или уродства. Только до того, что можно здесь взять.       «Посмертие». Слово снова застряло в голове занозой. Она прокручивала разговор с детиной снова и снова, выуживая детали. Бар для профи. Вход по рекомендации. Шредер. Имя, которое ничего ей не говорило, но почему-то заставляло холодеть кончики пальцев. Не страх — предчувствие.       Лаппланд откинулась на спинку сиденья, закрыла глаза. Вагон мерно покачивало, убаюкивая, но она не позволяла себе расслабиться. Просто давала телу минуту отдыха, пока мозг продолжал работать, перебирая варианты, выстраивая планы, просчитывая риски. Состав замедлил ход. Её станция.       Она вышла на платформу, и привычный запах сырости и выхлопов ударил в ноздри. Лестница вниз, переход, ещё одна лестница — ноги несли её уже на автопилоте, без участия сознания. Мимо проплывали обшарпанные стены, граффити, пара подозрительных типов у входа, которые проводили её взглядом, но не решились окликнуть.       Лифт,всё ещё не работал. Двадцать этажей пешком. Лаппланд даже не выругалась — просто начала подъём, считая про себя ступени, чтобы отвлечься от гула в голове. Где-то на пятнадцатом этаже пришлось остановиться — в груди кольнуло, но быстро отпустило. Или показалось. Она пошла дальше. Коридор своего этажа встретил её всё теми же запахами: сырость, дешёвые духи, чья-то пережаренная еда. Из-за одной двери доносилась музыка, из-за другой — крики. Обычный вечер в человейнике.       Она вошла в студию, и дверь за спиной щёлкнула с той особой окончательностью, с какой захлопываются клетки. Хорошо, что здесь хотя бы тихо. После гула монорельса, после голосов в баре, после всего этого дня — тишина была почти осязаемой. Она легла на плечи, заползла в уши, придавила сверху бетонной плитой потолка.       Лаппланд прислонилась к двери спиной, задрала голову, глядя на эту плиту. Метр с небольшим до неё. Если прыгнуть — можно достать рукой. Глупость, конечно. Она просто стояла и смотрела, чувствуя, как позвонки по одному встают на место после долгого дня.       Потом она отлепилась от двери, скинула куртку прямо на пол, прошла в душ. Вода была едва тёплой — утром она хотя бы грелась, к вечеру от неё осталось только название. Но это даже хорошо — горячая расслабляет, а расслабляться сейчас нельзя. Она стояла под тонкими струями, чувствуя, как с тела смывается пот, чужая кровь, запах дешёвого виски и табачного дыма, въевшийся в волосы. Вода стекала по спине, по хвосту, который намок и обвис, как старая верёвка. Лаппланд выключила воду, отжала его машинальным движением — привычка, выработанная годами. Вытираться не стала, просто натянула чистое бельё и вышла, оставляя мокрые следы на бетонном полу.       Холодильник встретил её привычным урчанием. Внутри — ампулы с ингибиторами, синтетические батончики, вода. Она взяла одну ампулу, вколола в вену на сгибе локтя. Холодок пробежал по руке, чёрные прожилки на шее на секунду запульсировали и успокоились. Второй раз за день — многовато, но организм, кажется, не возражал. Или ей было плевать.       Батончик оказался безвкусным — просто набор питательных элементов, упакованный в пластик. Лаппланд жевала медленно, стоя у окна и глядя на ночной город. Миллионы огней, миллионы клеток, в каждой — своя жизнь, своя боль, свои тараканы. Где-то там, в одной из таких клеток, сейчас сидит урсус с фиалковыми глазами. Интересно, о чём он думает? О заказах? О деньгах? О той бойне, из которой они вышли?       Она дожевала батончик, выбросила обёртку в мусорный бак, который никогда не опустошали до конца. Поднялась на второй ярус, пригнувшись, забралась на кровать. Потолок здесь был ещё ближе, чем внизу — казалось, дотронься рукой, и пальцы упрутся в бетон. Она лежала на спине, глядя в эту серую плиту, и думала.       «Посмертие». Слово крутилось в голове, цеплялось за мысли, не желая отпускать. Она прокручивала разговор с детиной снова и снова, выуживая детали, раскладывая по полочкам. Информация — единственная валюта, которая не обесценивается. Шредер. Ещё одно имя, ещё одна загадка. Город был полон таких — имён, легенд, слухов. Кто-то за ними стоял, кто-то был просто выдумкой, чтобы пугать новичков. Она не знала, к какой категории отнести то, что услышала сегодня. Да и не важно. Важно было другое: появилась цель, появился вектор. Остальное — просто детали, которые со временем сложатся в картину. Или не сложатся — тогда придётся искать новые кусочки.       Она потянулась к нейроинтерфейсу — чисто мысленно, даже не шевельнувшись. Система отозвалась привычным импульсом, вывела перед внутренним взором список контактов. Саша. Единственное имя, которое имело значение в этом городе.       «Завтра встретимся. В час. В том же кафе».       Отправила. И сразу отключила связь — чтобы не ждать ответа, не ловить себя на том, что ей не всё равно, что он ответит. Если ответит вообще. Хвост медленно расслабился, сполз с кровати и повис в воздухе. Город гудел где-то далеко внизу, пробиваясь сквозь бетонные перекрытия, но здесь, в этой бетонной клетке, было почти тихо. Почти. Лаппланд закрыла глаза и провалилась в сон без сновидений.

***

      Лаппланд стояла у входа в «Чёрный Коготь» и курила, наблюдая за тем, как просыпается этот кусок города. Вчерашний день вымотал её сильнее, чем она ожидала — мышцы ныли, в висках пульсировало, а ингибиторы пришлось вколоть на час раньше обычного. Но это были мелочи. Главное было в другом: сегодня решалось, пойдёт ли она дальше одна или вцепится в единственный шанс, который у неё был.       Саша ответил коротко. Почти сразу после её сообщения пришло сухое «буду». Ни тебе «привет», ни «рад слышать». Просто факт. Лаппланд усмехнулась, читая это сообщение — он был верен себе. Этот урсус не тратил слова на тех, кто ему ничего не должен.       Она пришла заранее. Не потому что нервничала — просто не видела смысла сидеть в душной студии и пялиться в потолок. На улице хотя бы было на что посмотреть. Люди спешили по делам, где-то лаяли собаки, над головой с жужжанием проносились ави. Обычное утро в Талвисоте. Ничего не напоминало о том, что прошлой ночью она убила человека в баре и узнала о месте, которое могло изменить её жизнь.       Лаппланд затянулась, выпустила дым в серое небо. Вчерашние отказы, предубеждение, с которым её встречали в каждом баре, презрительные взгляды — всё это крутилось в голове, как заевшая голограмма. Она злилась. Но злость была холодной, расчётливой. Она не искала виноватых — она искала выход.       Интересно, когда она в последний раз не злилась? Наверное, ещё в Сиракузах, до той ночи. До того, как отец назвал её бешеной собакой и вышвырнул за ворота. Тогда она тоже злилась. Но та злость была другой — горячей, липкой, отчаянной. Злость щенка, которого пнули и который не понимает, за что.       Сейчас всё иначе. Сейчас она знала, за что. За то, что посмела быть собой. За то, что отказалась быть функцией. За то, что выбрала свободу ценой всего, что у неё было.       Она докурила, раздавила окурок каблуком. В груди кольнуло — Орипатия напоминала о себе, требуя новой дозы. Лаппланд проигнорировала. Потерпит.       Мысли снова вернулись к предстоящему разговору. Саша. Урсус, который слишком много знает. Который слишком спокоен после боен. Который, кажется, вообще ничего не боится. Такие либо живут недолго, либо становятся теми, о ком слагают легенды. Интересно, кем станет он? И интересно, кем станет она сама.       Мощный рёв двигателя разорвал уличный шум, и из-за угла вынырнул чёрный мотоцикл. Лаппланд узнала его сразу. Тот самый зверь, на котором он тогда подъехал к ней в прошлый раз. Хищные обводы, низкая посадка, матово-чёрный металл, который, кажется, впитывал свет вместо того чтобы отражать. Он затормозил прямо у входа, и из-под шлема показались знакомые белые уши.       Лаппланд затянулась в последний раз, раздавила окурок каблуком и выдохнула дым, наблюдая, как Саша глушит двигатель. Мотоцикл под ним дёрнулся и замер, будто нехотя признавая власть хозяина. Урсус спрыгнул с сиденья легко, почти по-кошачьи — для его габаритов это выглядело даже странно. Отстегнул шлем, повесил на руль, провёл рукой по спутанным белым волосам.       — Снова ты, — сказал он, коротко усмехнувшись. — Ну, пошли.       Она не ответила, просто развернулась и толкнула дверь кафе. Колокольчик над входом звякнул, впуская их внутрь.       В «Чёрном Когте» было всё так же, как и в прошлый раз. Тот же тяжёлый воздух, пропитанный запахом синтетического кофе и выпечки, те же потёртые столики, те же люди, уткнувшиеся в голографические экраны или пустые кружки. За стойкой мерно переставлял тарелки робот-официант, его механические руки двигались с идеальной, но бездушной точностью.       Они сели за тот же столик у окна. Лаппланд опустилась на стул, закинула ногу на ногу, хвост привычно обвил ножку. Саша плюхнулся напротив, бросил шлем на соседний стул и махнул рукой, подзывая робота.       — Кофе, — бросил он, даже не взглянув на меню. Механизм кивнул, моргнул голографическим экраном и уплыл к стойке.       Лаппланд смотрела в окно. За мутным стеклом текла обычная жизнь Талвисоты: спешили люди, гудели в небе ави, мелькали машины. Где-то вдалеке, между башен, застыло серое небо, на которое даже смотреть было тоскливо. Она перевела взгляд на урсуса. Тот сидел расслабленно, откинувшись на спинку стула, и разглядывал её с ленивым интересом, как сытый кот наблюдает за мышью, которая сама пришла в его владения.       — Ну, — сказал он, растягивая слова. — Я слушаю.       Лаппланд помолчала секунду, собираясь с мыслями. Потом подалась вперёд, уперлась локтями в стол.       — Мне нужно попасть в «Посмертие».       Он хмыкнул, усмехнулся, откинулся на спинку стула ещё сильнее. Стул жалобно скрипнул под его весом.       — В «Посмертие» просто так не входят. Там свои...       — Я знаю, — перебила она, и в голосе её мелькнула знакомая насмешка. — Поэтому и обращаюсь к тебе, caro. Ты же у нас тут старожил.       Саша прищурился. Усмешка сползла с его лица, сменившись чем-то похожим на любопытство. Он подался вперёд, положил локти на стол, сцепил пальцы.       — А с чего ты вообще решила, что я могу чем-то помочь? Я теперь типа твоя палочка выручалочка?       — Ну, — она театрально задумалась, постучала когтем по столу, — ты там был. Ты сам говорил. И потом... — она улыбнулась, чуть наклонив голову, — ты же не откажешь девушке в маленькой просьбе?       — Был, да сплыл. Я там не прописан. Просто заходил пару раз. С командой.       Лаппланд подалась чуть ближе, в глазах мелькнул опасный огонёк.       — У тебя была команда?       Вопрос повис в воздухе. Саша замер на секунду — всего на секунду, но Лаппланд успела заметить, как дёрнулся уголок его рта. Она улыбнулась шире — ей нравилось, когда люди так реагировали. Нравилось видеть эту мгновенную трещину в броне.       — Была, — коротко бросил он. — Ты не слишком любопытная ли?       — Просто поддерживаю беседу, — она пожала плечами с невинным видом. — Ты же не против? А то вдруг я тут самое интересное пропущу.       Саша отхлебнул кофе, пряча взгляд за кружкой. Потом вдруг поднял глаза и окинул её оценивающим взглядом.       — Слушай, а у тебя вообще импланты хоть какие-то есть? Кроме нейроинтерфейса?       — Ого, — она изогнула бровь. — Прямо так сразу? Обычно сначала цветы дарят, а потом уже просят раздеться.       Он фыркнул, но не купился.       — Ладно, — Лаппланд откинулась на стуле, поигрывая хвостом. — Есть кое-что. Нейроинтерфейс, базовый усилитель зрения. И подкожная броня на жизненно важных органах — старая модель, ещё сиракузского производства. — Она усмехнулась. — У нас не принято пичкать себя железом. Считается... моветоном. Мы, знаешь ли, любим всё натуральное.       Саша фыркнул.       — Моветон, — повторил он, растягивая слово. — Послушай, я видел, как ты работаешь с Мальстрёмом. Ты молодец, правда. — Он сделал паузу, давая словам осесть. — Но в «Посмертии» тебе придётся иметь дело с одиночками, у которых каждый имплант заточен под убийство. Сканеры, ускорители реакции, подкожная броня, встроенное оружие и многое многое другое. Ты уверена, что твои мечи против этого потянут?       — Звучит как вызов, — глаза Лаппланд хищно блеснули. — А я вызовы люблю. Они такие...       — Дело не в вызовах, — отрезал Саша. — В «Посмертии» спрос выше. Там если ты облажаешься — это не просто твоя проблема. Это проблема того, кто за тебя поручился. — Он подался вперёд. — Я не собираюсь рисковать репутацией ради человека, который упрётся в потолок на первом же серьёзном деле.       — Так проверь меня, — просто ответила Лаппланд. — Возьми с собой на дело. Посмотри, как твоя деревенщина из Сиракуз справляется с вашими высокотехнологичными страшилками.       Саша смотрел на неё долго, изучающе. Потом вдруг усмехнулся — не криво, а по-настоящему.       — Ты вообще всегда такая или это у тебя приступы?       — Только по праздникам, — она широко улыбнулась, обнажая клыки. — И когда мне что-то очень нужно.       — Я предлагаю сделку.       — Сделку? — он усмехнулся. — Ну давай, удиви меня.       — Ты вводишь меня в «Посмертие». А я отрабатываю. Не деньгами — делами. — Она облизнулась, смакуя каждое слово. — Когда тебе понадобится подстраховка — я иду с тобой. Два раза. Бесплатно. Буду твоей маленькой тенью.       Саша смотрел на неё, и по мере того как она говорила, его лицо медленно расплывалось в ухмылке. А когда она закончила фразу про «маленькую тень», он вдруг откинул голову и расхохотался — коротко, хрипло, но искренне. Лаппланд замерла. Она ожидала многого: насмешки, торга, даже откровенного посылания. Но смеха? Это было... неожиданно.       — Тень? — переспросил Саша, вытирая выступившую слезу. — Серьёзно? — Он всё ещё улыбался, качая головой. — Я уже пять лет работаю один. Один, понимаешь? Мне тень не нужна — Она только свет загораживает. А подстраховка... — он хмыкнул, — если мне понадобится подстраховка, значит, я уже где-то так налажал, что лучше сразу сдохнуть.       Лаппланд прищурилась, но внутри у неё что-то ёкнуло. Не от страха — от интереса. Этот урсус был не просто самоуверенным. Он был... цельным. Таким, кто знает себе цену и не нуждается в подтверждении. Хвост её напрягся, обвивая ножку стула чуть сильнее, но на лице не дрогнул ни один мускул.       — Ну, — протянула она, стараясь, чтобы голос звучал по-прежнему легко, — предложение было сделано. Твоя очередь, caro.       — Вот что, — сказал он тихо. — Ты будешь должна. Не два раза, не три. Просто должна. Когда я скажу — сделаешь. Что угодно и без вопросов.       В кафе повисла тишина. Лаппланд смотрела на него, и впервые за весь разговор её улыбка чуть дрогнула.       — Это очень расплывчато, — сказала она медленно. — И потенциально смертельно.       — Жизнь вообще опасная штука, — пожал плечами Саша. — Не хочешь — не надо. Ищи другой способ.       Он уже собрался вставать, когда её голос остановил его:       — Да ты не торопись.       Лаппланд смотрела на него долго. Очень долго. В голове проносились варианты, просчитывались риски, взвешивались шансы. Она не знала, что именно он попросит. Не знала, когда. Но знала одно: без него она в «Посмертие» не попадёт. А «Посмертие» — это её шанс.       — Ладно, — сказала она наконец. — Идёт.       Она протянула руку через стол.       — Но если твоё «что угодно» окажется какой-то глупой хренью, я имею право посмеяться тебе в лицо.       — Посмеяться может ты и можешь, — Саша пожал её руку. — Но выполнить тебе всё равно придётся.       — Договорились.       Саша кивнул, отпустил её руку и откинулся на спинку стула. В его глазах мелькнуло что-то — не уважение, скорее признание того, что она не сломалась. Пока.       — Тогда слушай внимательно, — сказал он, помешивая остывший кофе. — Посмертием заправляет одна бабулька. Ли Эванс зовут. Однако я не могу просто взять и привести тебя к ней. Так не работает.       — Почему? — Лаппланд склонила голову набок, хвост лениво качнулся, задев спинку стула. — Боишься, что я украду твоё местечко под солнцем? Или ты просто ревнуешь меня к другим фиксерам?       Она улыбнулась, обнажив клыки, и в этой улыбке было столько невинной язвительности, что любой другой на месте Саши уже начал бы оправдываться. Но Саша был не любой.       — Местечко под солнцем в Талвисоте — это яма с дерьмом, за которую ещё и драться надо. И очередь из желающих всегда длиннее, чем трупов после зачистки. — Он поставил кружку на стол, и та глухо стукнула о потёртый пластик. — Дело не в этом. Ли не принимает никого просто так. Даже если тебя приведёт кто-то из своих. У неё правило: новичок должен сначала доказать, что он чего-то стоит. Причём доказать так, чтобы у неё не осталось сомнений.       Лаппланд задумчиво постучала когтем по столу, выбивая дробь, которую могла услышать только она сама.       — И как мне это сделать? Устроить показательное выступление с фейерверками и оркестром? — она театрально развела руками. — Или достаточно просто принести пару голов?       — Головы тут таскают все кому не лень, — Саша даже не улыбнулся. — Нужно что-то, что покажет твой почерк. Твой стиль. Чтобы Ли, когда ей доложат, сказала не «ещё один мясник», а «это может тебя заинтересовать».       Лаппланд прищурилась, и в её глазах мелькнул настоящий, неподдельный интерес.       — Продолжай. Ты меня заинтриговал, caro.       Саша откинулся на спинку стула, и тот снова жалобно скрипнул. Он сцепил пальцы на животе, принимая расслабленную позу человека, который никуда не спешит и знает, что его будут слушать.       — Есть один фиксер — Марк Эддисон. Старый хуй, работает на Ли уже лет двадцать. Может, больше. Я в эти подробности не в давался. Фиксером я бы его не назвал. Он не берёт заказы сам, но через него проходят все, кто хочет попасть в поле зрения Ли. Можно сказать, фильтр. — Саша сделал паузу, давая информации улечься. — Я скажу ему, что к нему придёт одна психованная люпо с предложением своих услуг. Дальше сама. Он даст тебе задание. Если справишься — он передаст Ли. Если нет — ну, ты поняла.       — И что это будет за заказ? — Лаппланд подалась вперёд, опираясь локтями на стол. Хвост перестал качаться и замер в напряжённом ожидании.       — Откуда я знаю, — Саша пожал плечами. — Это уже Марк решает. Но он просто так ничего не даёт. Если возьмётся — значит, задание будет не из лёгких. Для таких, как ты — самое то.       — Для таких, как я? — Лаппланд изогнула бровь. — И что же во мне такого особенного, урсус?       — Ты ебанутая, — усмехнулся Саша. — Но живучая и наглая. Это в нашем деле редкость.       Лаппланд хмыкнула, принимая комплимент.       — А если я провалюсь?       — Тогда забудь про «Посмертие». Марк слово Ли передаст, и ты станешь для неё пустым местом. Навсегда. — Саша говорил это спокойно, без тени угрозы, просто констатируя факт. — Ли не даёт вторых шансов. В её мире первая проба — последняя.       Лаппланд молчала, переваривая информацию. В кафе было тихо, только мерно жужжали механизмы робота за стойкой да где-то в углу тихо переговаривались двое посетителей, которых, кажется, вообще не волновало, что за их столиком решается чья-то судьба. За окном по-прежнему текла серая, равнодушная жизнь Талвисоты: люди, машины, ави в небе, вечная суета, которой нет ни до кого дела. Потом вдруг она улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у нормальных людей мороз по коже. Хвост снова расслабился и лениво обвил ножку стула.       — А ты, оказывается, умеешь заинтриговать, caro. — Хвост её лениво качнулся и замер, как у кошки, которая выбрала цель. — Я давно не играла в такие игры. Надеюсь, правила не слишком скучные.       — Скучать не придётся, — Саша отхлебнул кофе, криво усмехнувшись. — У Марка очень.. Специфичные заказы я бы сказал.       — Специфичные? — Лаппланд приподняла бровь, и в её глазах мелькнул неподдельный интерес. — Это какие? Нестандартные способы убийства? Или, может, он просит приносить жертв в целости и сохранности, чтобы самому над ними поиздеваться?       — Почти, — Саша пожал плечами. — Он старый. Ему нужен не просто результат, а... представление. Чтобы было что вспомнить за очередной кружкой синтетического пойла. Если просто грохнешь цель и принесёшь доказательства — он, конечно, заплатит. Но к Ли Эванс это тебя не приблизит.       Лаппланд задумчиво постучала когтем по столу.       — Звучит очень интересно, — она улыбнулась шире, обнажая клыки. — Давно мне не говорили, что я должна быть ещё и артисткой.       Саша допил кофе и поставил кружку на стол.       — Артисткой не артисткой, а голову включить придётся. Марк таких, как ты, через себя сотни пропустил. Обычным мясом его не удивишь.       — А я и не обычная, — усмехнулась Лаппланд, поднимаясь из-за стола. Она потянулась, с хрустом расправляя плечи, и хвост лениво скользнул по спинке стула. — Где искать этого твоего Марка?       Саша допил кофе и отодвинул кружку.       — Кислотная Площадь. Знаешь такой район?       — Название слышала, — она усмехнулась. — Место, где у тебя украдут всё, кроме желания вернуться.       — Почти угадала, — Саша кивнул, признавая точность формулировки. — Только желание возвращаться туда пропадает после первого раза. Но Марку на это плевать. Он там уже лет двадцать сидит, и ничего, живёт. А живёт он в своей лавке на пятой улице. Хотя её ещё называют "Улицей мертвецов".       Лаппланд хмыкнула, запоминая.       — Улица Мертвецов. Оригинальные у вас названия.       — Не мы придумывали, — Саша пожал плечами. — Город сам называет свои задворки. Наша задача — запоминать.       Она уже взялась за дверь, но задержалась, обернувшись через плечо. В глазах её плясали те самые чёртики, которые появлялись перед чем-то важным.       — И, урсус... — впервые за весь разговор она назвала его так без привычной насмешки. Почти серьёзно. — Спасибо. Я запомню.       Саша махнул рукой, не глядя на неё.       — Иди уже. Завтра в полдень. Марк не любит, когда опаздывают.       — А кто любит? — она усмехнулась и толкнула дверь.       Колокольчик над входом звякнул — резко, даже как-то обречённо, будто знал, что эта посетительница больше не вернётся. В проём ворвался уличный шум: надсадный гул машин, обрывки чужих разговоров, далёкий вой сирены, которую никто не спешил слушать. На секунду в сером свете утра мелькнул её силуэт — острые плечи, разметавшиеся белые волосы, хвост, скользнувший по косяку напоследок, будто прощальный жест. И дверь захлопнулась.       Звякнул колокольчик ещё раз — уже затихая.       В кафе снова стало тихо. Той особенной тишиной, которая наступает после того, как из помещения уходит человек, заполнявший собой всё пространство. Робот за стойкой методично протирал стаканы — раз за разом, одно и то же движение, бездушное и бесконечное. Голографический экран на его груди мерцал ровным синим светом. В углу двое посетителей — похоже, завсегдатаи — перешёптывались о чём-то своём, изредка поглядывая на дверь. Где-то за стеной мерно гудел старый кондиционер, и этот звук был таким привычным, что Саша замечал его, только когда тот замолкал.       Он смотрел в окно. Стекло было мутным, в мелких разводах — уборщица здесь появлялась раз в неделю, если вообще появлялась. Серая улица текла своей обычной жизнью. Люди спешили по делам, не глядя друг на друга. Где-то вдалеке, над крышами, завис рекламный дрон, транслирующий скидки на синтетическую еду. Голограмма мерцала, сбоила, но никто не обращал внимания.       Белый хвост мелькнул в толпе в последний раз и исчез за углом. Саша проводил его взглядом, даже не осознавая, что всё ещё смотрит в ту сторону. В голове прокручивался разговор. Она не сломалась. Не прогнулась. Не стала просить — предложила сделку. На равных, хотя на самом деле никаких равных здесь не было. Он мог бы просто послать её, и она бы ушла. Но не послал. Почему?       Саша поймал себя на этой мысли и поморщился. Рефлексия — последнее дело в городе, где думать надо быстро, а не глубоко. Но мысль уже застряла, как заноза. Она напомнила ему кого-то. Не лицом, не повадками — той особой злостью, которая не даёт сдохнуть, когда уже всё потеряно. Он сам был таким, когда только попал в Талвисоту. Когда команда... когда их не стало.       Саша тряхнул головой, отгоняя воспоминания. Пустая кружка стояла на столе, на донышке ещё темнела пара капель. Он смотрел на неё пару секунд, потом отодвинул к краю стола, освобождая место для локтей. В кафе было тихо. Слишком тихо после того, как она ушла. Саша поймал себя на том, что прислушивается к звукам улицы, пытаясь уловить в них что-то знакомое. Глупо. Она уже далеко.       — Ну да, ебанутая, — пробормотал он себе под нос, но в голосе не было злости. Скорее усталое удивление, смешанное с чем-то, чему он не хотел давать названия. — Но упёртая. Может, и правда выживет.       Он подозвал робота и кивнул на пустую кружку.       — Эй, железный, ещё кофе, — Саша отодвинул кружку, даже не дожидаясь, пока робот подойдёт. — И чтоб кружка была нормальная, а не напёрсток. Задолбался уже по тыщу раз заказывать.       Робот моргнул голографическим экраном — раз, другой, будто переваривая обращение «железный». Потом, не сказав ни слова, подхватил пустую кружку и уплыл к стойке. Его механические ноги мерно постукивали по полу — ритмичный звук, который вплетался в общую какофонию кафе.       Мысли о Лаппланд постепенно таяли, уступая место более насущным. Заказы. Деньги. Вечерняя встреча с Реджи — надо будет заскочить к ней, проверить, не накопилось ли чего интересного. Ещё надо будет заехать к Тони, забрать тот дробовик, который он обещал. Хороший дробовик, тяжёлый, надёжный. Для таких, как он — самое то.       Робот вернулся через минуту, неся кружку — действительно большую, чуть ли не в пол-литра. Поставил перед Сашей, и тот довольно хмыкнул. Саша допил кофе одним глотком, чувствуя, как горькая жидкость обжигает горло. Странное дело — даже после такой кружки вкус во рту оставался металлическим. Привычным. Таким же привычным, как тишина в кафе после того, как за посетителем закрывается дверь.       Он поднялся, оплатил кофе, подхватил шлем. Уже у двери, он остановился на секунду, глядя на своё отражение в мутном стекле. Фиалковые глаза смотрели устало, но ровно.       — Ну что ж, — пробормотал он одними губами. — Посмотрим.       Колокольчик над дверью звякнул, выпуская его на улицу. Саша сделал шаг, второй — и вдруг замер. На секунду — всего на секунду — ему показалось, что где-то на границе сознания шевельнулось что-то тёплое. Знакомое. Почти родное.       — Заткнись, — бросил он коротко, даже не оборачиваясь.       И шагнул в серый утренний свет. Талвисота гудела вокруг, но урсус её уже не слышал...