Часть 1

Заканчивается одна история. Начинается другая. День приходит следом за ночью. Касита отстроена, волшебство вернулось в семью Мадригаль, и все так благословенно хорошо, как не было никогда. Мирабель жмурится, глядя на солнце, улыбается, напевает. Касита подсовывает ей под ноги сандалии, касита любезно, как будто она — кавалер, а Мирабель — сеньора, поддерживает её под локоть, чуть приподнимая перила, пока Мирабель спускается вниз, суёт чуть ли не прямо в руки стакан с холодным домашним лимонадом. Мирабель счастлива. Счастлива, потому что счастлива её семья. Все вопросы решены, теперь она, Мирабель, может гордиться собой, не пытаясь доказать всем, особенно бабушке, что тоже чего-то да стоит. Ей больше нет нужды мечтать о чуде, она сама — чудо. Дядя Бруно не устаёт ей напоминать об этом, повторяет, стоит Мирабель хоть немного разувериться себе, хоть чуть-чуть засомневаться. — Ты вернула меня в семью, ты вдохнула новую жизнь в наш дом, разве этого мало? — спрашивает он её снова и снова. И она кивает, прижимается к его плечу, обнимая и закрывая глаза. В любую свободную минуту она идёт к дяде — в его новой комнате нет лестницы до неба, зато есть отдельное жилое пространство и все так же бежит песок, отсекая магию каситы. Здесь можно вести тихие беседы обо всем на свете, не опасаясь, что Долорес услышит лишнее. И они говорят-говорят-говорят, смеются над сюжетами, которые придумывает tio Бруно, читают книги, сидя рядом — Мирабель просовывает руку под его локоть, утыкается носом в его плечо, вдыхает его запах и чувствует себя совершенно счастливой. Но жизнь это не сказка, в которой «и жили они долго и счастливо каждый день и каждую минуту». Мирабель и хотела бы не видеть, но видит — абуэла все время тревожно поглядывает на разлом в горе, её лицо мрачнеет, она опускает голову, и губы медленно шевелятся, будто она молится. Или просит защиты у своего Педро. И Мирабель рассказывает об этом tio Бруно. — А давай посмотрим, принесет ли нам этот проход… неприятности? — просит Мирабель, заглядывая своему tio в глаза. Он почти никогда не может ей отказать, а если и вынужден, то просто сбегает. Но сейчас не сбежишь — они опять в его комнате, прочитанная только что книга валяется рядом, Мирабель сидит, поджав колени, держит его руку своей — не сбежишь. Бруно кивает. — Если ты считаешь, что это нужно… — Мы же должны помогать семье? Он снова кивает, вздыхая, встаёт, и протягивает руку Мирабель. — Пойдём. С того самого дня, когда они пытались понять, почему из каситы уходит волшебство, прошло достаточно много времени. И пока он ни разу больше не делал предсказания вместе с ней. Дядя сосредоточен и спокоен, проводит все приготовления и садится напротив неё. Мирабель закусывает губу, замирает, дышать перестаёт, глядя на то, как tio смеживает веки и протягивает ей руки. Она, затаив дыхание, ждёт, когда он откроет глаза, удивительного яркого, невозможного зелёного цвета. Песок закручивается с тихим шуршанием, звук становится громче, песчинки попадают в рот и глаза, секут кожу, но Мирабель смотрит в глаза своего дяди и не замечает больше ничего, пока он сам не разрывает их связь. — Смотри! — он указывает куда-то в сторону. Они видят пролом в горе. Видят людей, входящих через него в Энканто. — Они не выглядят опасными, — кричит Мирабель, перекрывая шум. И словно вторя ей, видение окрашивается едва заметной золотистой дымкой, окутывающей всё Энканто. — Мы под защитой магии! — радуется Мирабель, но tio Бруно не реагирует, смотрит, наученный опытом — видеть больше, дальше, всматриваться дольше, чтобы не пропустить важное. Когда все заканчивается, и табличка ложится в руки tio Бруно, он долго вертит её и так и эдак, словно ожидая подвоха. — А моё будущее посмотришь? — Мирабель нежно, осторожно забирает у него табличку, бросает на неё взгляд только мельком: Мирабель и без того знает, что волноваться не о чем — она чувствует, что магия разлилась по всем улицам Энканто, добралась до горы, поднялась над их городом невидимым, но непроницаемым для злых людей куполом. — Твоё? — tio Бруно вздрагивает. — Нет-нет-нет! Нет! — он хмурится и поспешно отходит в сторону. — Мирабель, я устал. Эти пророчества вытягивают все силы, я… мне надо побыть одному. А ты… Может, ты сама отнесешь это абуэле? Я буду тебе признателен. Мирабель не злится. Во-первых, на tio Бруно просто не получается злиться, во-вторых, Мирабель знает: если ей что-то надо от своего tio, то раньше или позже она это получит. — Хорошо, я поговорю с бабулитой, заодно захвачу арепы мамы и принесу тебе, хорошо? — Да-да, — отвечает tio Бруно поспешно. — Отличный план! Мирабель бежит на кухню, и, так удачно, как раз и бабушка, и мама тут, тихо переговариваются, но когда видят Мирабель, смолкают. Мама помешивает что-то в большой кастрюле, бабушка перебирает фасоль, медленно и тщательно выискивая мусор и испорченные фасолины. — Бабушка, tio Бруно сделал предсказание! Мы посмотрели, не угрожает ли нашему городу опасность. Прежде чем ответить, Альма бросает взгляд на Хульету, та вздыхает и закусывает губу. — Всё хорошо, ну что вы! Посмотрите, — и она протягивает мерцающую зеленым светом табличку. — Бруно сделал хорошее предсказание? — Хульета становится рядом с матерью, наклоняется чуть ниже, чтобы разглядеть картину на стекле. — Я на него хорошо влияю, — Мирабель садится на стул, качается, упираясь в спинку так, чтобы передние ножки стула поднялись. Касита недовольно стучит плиткой, призывая её к порядку. — Не сердись, — тихо говорит Мирабель, утягивает из блюда на столе ломтик манго, вгрызается в мякоть. Сок течёт по подбородку, она стирает его рукой, жмурится от удовольствия, облизывает пальцы — один за другим, а когда открывает глаза, видит, что tio Бруно застыл на пороге и смотрит на неё тяжелым взглядом. И сейчас он какой-то… другой, и её от этого взгляда пробирает жар, волосы на загривке встают дыбом, и хочется вздохнуть полной грудью, но воздух словно кончился. — Мирабель, милая, ты не могла бы мне помочь? — откладывая табличку и глядя на сына, говорит Альма. — Сходи, пожалуйста, к Гузманам, отнеси записку. Не трудно? — Нет, конечно, — она вытирает рот тыльной стороной ладони и, не глядя на Бруно, хватает записку и вылетает из кухни. По улице она сперва бежит, потом замедляет ход, сворачивает в сторону, туда, где течёт ручей, садится на берегу, умывается, чтобы смыть остатки манго, но главное, чтобы прийти в себя. Потом ложится на спину. Мирабель закрывает глаза, под веками разливается зелёный свет, зелёный, как таблички с предсказаниями, как глаза tio Бруно, как его руана — новая, сшитая руками самой Мирабель. Мирабель совершенно не понимает, что с ней и почему одновременно так хорошо и так плохо, почему одновременно хочется и петь во все горло, и безутешно плакать. Что с ней происходит? Она не знает ответа на вопрос и страшится его узнать. Она скидывает сандалии и идет по пыльной дороге босиком, глядя себе под ноги. Мирабель возвращается домой и отдает ответ, написанный сеньорой Гузман, абуэле, ищет дядю Бруно, но его нигде не видно. И дверь в его комнату заперта. — Подожди, — мама ловит её, пока Мирабель раздумывает, чем заняться, и уже решается пойти в город снова. — Нам надо поговорить, — она уводит Мирабель к себе. В этой комнате пряно пахнет травами, Мирабель плюхается на широкую родительскую кровать, раскидывая руки, уже ожидая, что сейчас будет сеанс нравоучений — это понятно по тому, как серьезно мама смотрит, как-то и дело потирает лоб. — Милая, солнышко… — Хульета садится рядом, гладит Мирабель по плечу. — Ты совсем не общаешься со сверстниками. Мирабель стонет и закрывает голову подушкой, мама мягко, но решительно отбирает у нее подушку и продолжает: — Да, ты и раньше не очень-то любила своих сверстников, но ты гуляла и занималась малышами… А теперь? Все время сидишь дома. Так нельзя. — Мне с дядей Бруно в сто раз интереснее, чем со сверстниками! И веселее. И… и вообще! — она резко садится. — Мне дома лучше. — Я тебя люблю, солнышко, мы все тебя любим, но… Понимаешь ли, — Хульета смотрит на нее с печалью. — Так нельзя. Ты растешь, скоро будешь совсем взрослой. И твоему дяде… Ему тоже надо заниматься чем-то ещё, а не только приглядывать за племянницей. Он еще не старый мужчина, он и так потерял из-за всей этой истории десять лет. — Он за мной не приглядывает! Я что — Антонио? — возмущается Мирабель. — Но вы всё время вместе, всё время. Так нельзя. Ты молодая девушка, а он — мужчина. — Он мой дядя! — от возмущения Мирабель едва не задыхается. — Вот именно, дядя, не кузен и не брат. Солнышко, если он тебе дорог, то дай ему возможность устроить свою жизнь, хорошо? Мирабель на это нечего ответить, обида душит её. Неужели всё время и он так думал, что она ему мешает, что она — препятствие. Почему тогда не сказал сам? Вопрос вертится на языке, но Мирабель не спрашивает мать, она кивает и уходит в свою комнату. И ждёт. Пусть у неё слух не так хорош, как у Долорес, но она узнаёт шаги своего дяди, и, стремительно вскочив с кровати, подлетает к двери. Распахивает её, несётся по галерее, перехватывает Бруно, тащит его за собой, в свою комнату, ни слова не говоря. — Значит, я тебе мешаю устраивать свою личную жизнь? Ты мог бы мне сказать об этом сам! — шипит она, едва захлопнув дверь. — Это нечестно! Я думала, что мы… друзья! Что ты любишь меня! — Я люблю тебя, — говорит он спокойно. — И ты не препятствие, — он отворачивается, отводя глаза. — Скорее я — препятствие. Они правы… — он вздыхает, — так нельзя. Мирабель фыркает, как разъяренная кошка, упирает руки в бока. В душе столько негодования, что нет слов, чтобы выразить его. Но tio Бруно делает шаг к ней, берёт за плечи, гладит большими пальцами её горячую кожу, и Мирабель успокаивается. — Они хотят как лучше? — спрашивает она, подаваясь ему навстречу, прижимается к его груди. — Да? — Они правы, но это не значит, что мы не можем общаться, — добавляет он поспешно. — Просто… мы должны впустить в свою жизнь что-то ещё, кого-то ещё. — Но если я не хочу? — Давай просто попробуем, mi mariposa. И Мирабель тут же, пусть и нехотя, соглашается. — Давай попробуем. *** Нельзя сказать, что до этого дня они оба ленились, но Мирабель все-таки выбирала работу по дому, как и её дядя, но теперь устоявшийся порядок меняется. Забот в Энканто хватает, нуждающихся в помощи тоже. Люди приходят через пролом в стене, и Альма как-то говорит, что, похоже, магия действительно следит за тем, чтобы дурные люди сюда не попадали. Мирабель и сама слышит истории про то, что Энканто пускает далеко не всех: кто-то заболевает по дороге так, что не может двинуться дальше, кто-то не видит прохода, который видят все остальные, а кого-то охватывает такой ужас, что он убегает со всех ног, не дойдя до Энканто. Вновь прибывшим нужно жильё, и почти все мужчины теперь заняты на стройке, женщины готовят, Мирабель берёт на себя заботу о детях, собирает их, учит читать и считать, рассказывает смешные истории. Теперь они с Бруно, который вместе с Луизой занят на стройке, видятся редко, только утром за завтраком да вечерами за ужином. Мирабель не хватает их общения, не хватает его поддержки, его тепла, его запаха. Ей хочется просто обнять его, закрыть глаза и лежать в тишине с ним рядом, слушая его дыхание. Но касита больше не пускает Мирабель в комнату к tio по вечерам, а днём его все равно никогда не бывает дома. Они оба всё время на людях, и с этим пока ничего нельзя сделать. Мирабель очень старается если не быть, то хоть выглядеть весёлой, но с каждым днём получается всё хуже. И однажды она не выдерживает, расплакавшись в своей комнате, от усталости и от какой-то безнадежности, раздирающей сердце. Касита успокаивающе скрипит ставнями. — Пусти меня к нему, — говорит Мирабель, — пожалуйста! Ей кажется, она слышит, как касита вздыхает. Мирабель крадется по коридору, поворачивает ручку и дверь поддается! Мирабель закусывает губу, стараясь не завизжать от радости. — Tio… Бруно, — она идет по залу, песок шуршит под ногами, и Мирабель впервые за долгое время чувствует себя целой. — Мирабель? — он растерян, она явственно видит это. — Ты не ждал? — она делает виноватое лицо, неловко взмахивает руками, обнимает себя за плечи. Ей будто неудобно в своем теле, она никак не может нащупать верный тон. Словно они не виделись десть лет, хотя каждый день встречаются за общим столом. — Что-что тебя… За-зачем ты пришла? — в его глазах паника. — Ты мне не рад? — она останавливается, не дойдя до него всего пары шагов. — Я… — приходится сглотнуть тугой комок в горле, чтобы найти силы говорить дальше. — Я соскучилась. Я очень по тебе скучала. Это невозможно! Мне без тебя плохо, словно меня надвое разрубили, — она смотрит себе под ноги. Последние два шага он делает к ней сам и обнимает, прижимая к себе. — Ох, mi mariposita, — он проводит по её волосам, гладит спину и плечи. — Прости, прости меня. — Можно я побуду у тебя, хоть немножко? Он усаживает её на тахту, приносит воду, ждёт, пока она напьётся и успокоится, потом садится рядом и снова обнимает её за плечи. — Ты устала? Может, стоит отдыхать чаще? — спрашивает он её тихо. Он держит её руку в своей, нежно поглаживая большим пальцем вену на запястье. — Я не устаю, уж точно не больше, чем всегда. Просто я скучаю без тебя, — говорит она глухо, понимая, что проваливается в сон. — Не гони меня… Он не прогоняет, невесомо целует целомудренно в лоб, укладывает, накрывая одеялом. Чадит свеча, Мирабель просыпается с ощущением утраты, вскидывается и видит tio Бруно, читающего в кресле. — Тебе пора, mi mariposa, — он откладывает книгу и встаёт. — Тебя хватятся и… — Я же дома с тобой, а не гуляю неизвестно где и неизвестно с кем, — ворчит она. — Думаю, твоя бабушка и мама были бы рады, если б ты как раз гуляла. Ты молодая, тебе положено… — он протягивает ей руку, помогает встать. — Иди… Она порывисто его обнимает, пробирается руками под руану, вжимается носом в его шею, чтобы запомнить, чтобы пропитаться им насквозь, и только после этого, не дав ему и слова сказать, убегает к себе. И ночью ей снится, как она бродит между стенами, касита трещит по швам, но Мирабель нет до этого никакого дела — она ищет. Она не помнит, что должна найти, но ищет, ищет всю ночь, просыпается совершенно разбитой и опаздывает к завтраку. Все уже ушли, только Долорес неторопливо собирает посуду со стола. — Ты так сладко спала, что тебя решили сегодня не трогать, — сообщает кузина. — Там тебе тётя Хульета оставила. Посмотри под полотенцем… Мирабель хмуро кивает, берет тарелку, на которой заботливыми руками мамы выложены вкуснейшие чурос, наливает кофе. Долорес сидит напротив, подперев голову рукой, и смотрит. — Что? — не выдерживает Мирабель. — Только я тебе не говорила, ладно? — Долорес оглядывается по сторонам, но никого нет, даже Альма где-то в городе решает очередные вопросы Энканто. — Сегодня бабуля и дядя Бруно идут свататься к сеньоре Санчес. — Кого сватать? — не понимает Мирабель, как не понимает, почему это такая уж тайная новость. — Камило, что ли? Но ведь Лючия Санчес… Ей двадцать пять? — Бабушка и дядя Бруно, — повторяет Долорес чуть ли не по слогам, и до Мирабель медленно, но доходит. — Бруно? — сдавленно спрашивает она. Еда на тарелке превращается в зловонную слизь, а кофе в уксус. Мирабель вылетает во двор, и её выворачивает. Она отплёвывается, дышит, дышит, пропуская воздух через стиснутые зубы, ей кажется, что она больше не сможет сделать ни вдоха. — Сорвёшь и эту помолвку? — с интересом спрашивает Долорес, выходя следом и протягивая стакан воды. — Почему… она? — это всё, что может выдавить из себя Мирабель. — То есть в любовь, которая смела всё на своем пути, ты не веришь? — Долорес хмыкает. — И правильно. Но Лючия — не самый плохой вариант, она не злая, милая, смешливая и она-то как раз влюблена в дядю Бруно по уши. — Но зачем? — Странный вопрос, — Долорес пожимает плечами. — Что ж, ему вечно быть одному? Он старший мужчина, будущий патриарх. Глядишь, и дети появятся… От этой мысли, что скоро в их дом войдет чужая женщина, и она будет днём сидеть с ними всеми за одним столом, а ночью делить постель с Бруно, у Мирабель темнеет в глазах. — Я… я пойду, — говорит она и уходит, шатаясь. Она прячется в тайном месте у реки, там, где они помирились с бабушкой, там, где Бруно был готов встать на её защиту горой. Мирабель пытается разобраться в себе, утирая слезы и тихо всхлипывая: почему вместо радости за любимого tio она ощущает только боль, гнетущую, не дающую дышать, от которой выть хочется в голос. Что не так? Он действительно ещё не старый и мог бы завести семью. После того, как дядя вернулся домой, он перестал походить на восставшего мертвеца, пропали синяки под глазами, расправились плечи, его кожа приобрела нормальный слегка оливковый оттенок, такой красивый… Мирабель сдёргивает очки и зажмуривается, прогоняя картины, плывущие перед внутренним взором, трясёт головой, чтобы не видеть-не видеть-не видеть tio Бруно. Да-да-да! Да, выглядеть он стал привлекательно, и это нормально! И она же сама радовалась этому, ведь так? Радовалась, когда дарила ему новую руану: «Смотри дядя Бруно, как ты в ней хорош!» Мирабель сжимает кулаки и рычит, злясь на себя: радость почувствовать не получается. Но почему, Святая Дева, почему? Он останется рядом, он останется её дядей, почему же тогда так плохо от одной мысли о другой женщине, которая будет его женой? Мирабель хочется раствориться в разноцветных водах реки, перестать чувствовать, потому что это невыносимо! — Что со мной не так? — кричит она во весь голос. Золотые бабочки взлетают в небо, кружатся над её головой и летят в сторону Энканто. Бруно находит её, когда она как никогда близка к мысли плюнуть на всё и уйти прямо сейчас, как есть, без вещей и без еды, куда-нибудь подальше отсюда, в другой город, в другую страну, на край земли. Его рука ложится на её плечо, она знает, что это именно он, она узнает его с завязанными глазами, в полной темноте, по шороху шагов, по дыханию, по запаху. — Так и знал, что ты тут… — он садится рядом, бросает камень в воду и ещё один. — Ты её любишь? — спрашивает она, не поворачивая головы. — Лючию? Она хорошая девушка. — Ей двадцать пять уже! — ревниво сообщает Мирабель. — Так и мне давно не восемнадцать. Она знает, что сейчас он кривит рот в усмешке и чуть пожимает плечами. — Ты не ответил. — Я люблю свою семью, я люблю тебя, и я не имею права… Я не должен допустить… — он вздыхает. — Что со мной происходит, Бруно? — она кладет голову к нему на колени, он тихо перебирает её волосы и смотрит на воду. Он сегодня серьёзен, как никогда. — Что бы это ни было — это пройдет, — говорит он. — У тебя вся жизнь впереди, я хочу, чтобы ты была счастлива. — Твоя женитьба меня точно не осчастливит, — заявляет она, поворачиваясь так, чтобы видеть его лицо. Он смотрит на неё сверху вниз, его зрачки расширяются, и дышит он так, словно не сидит на берегу, а бежит. Убегает от неё. — Мне на-надо идти, — говорит он хрипло. — И ты возвращайся домой, все волнуются. Хорошо? Она кивает, поднимается и снова садится, обхватывая колени. — Мирабель… Подняться, опираясь на его руку и сделать первый шаг в сторону города почти невозможно, но она пересиливает себя. Она бредет домой одна — tio, нет не tio, а просто Бруно уходит на стройку. — Бруно! Бруно! Бруно! — шепчет Мирабель себе под нос, отсчитывая его именем свои шаги. Дома, не успевает Мирабель дойти до комнаты, гибкая лиана обвивается вокруг её талии и, хотя Мирабель и хватается за колонну, втягивает её в комнату Изабеллы. Дверь затворяется с грохотом. Изабелла стоит, скрестив руки на груди и гневно сведя брови. — Итак, юная сеньорита, пора нам поговорить. — Отстань, Иса, — Мирабель садится по-турецки, снимает с себя лиану, отплевывается от лепестков, которые попали ей в рот. — Ну уж нет, — сестра садится рядом и обнимает Мирабель за плечи. — Ты должна это всё прекратить. — Что — всё? — спрашивает Мирабель глухо. Она действительно не понимает, что Исе от неё надо. Мирабель хочется одного: лечь в свою кровать и остаться там навечно. — Портить жизнь себе и всей семье. — Что? — взрывается Мирабель, отшатываясь от Изабеллы. — Я? Порчу жизнь семье? — Ты последнее время кроме своего милого tio вообще никого не замечаешь. Стоит ему от тебя отойти, напоминаешь сушёную папайю! Ты думаешь, никто не видит, что ты по уши влюблена в собственного дядю? — Я влюблена? — Мирабель вскакивает и ошалело оглядывается. Она любит дядю, но это же… — Боже, Мирабель, ты всё-таки дурища! Сядь! — рывок лианы, и Мирабель опять сидит на цветочном ковре. — Видимо, единственный человек в городе, который не понял, что ты в него влюбилась — это ты сама! — припечатывает Иса. — И дядя… тоже понимает? — пищит Мирабель. Изабелла кивает. — Ой, мамочки, — Мирабель, вся пунцовая, прячет лицо в складках юбки. — Точно, я должна бежать из города, — бубнит она, но Изабелла слышит. — Не придумывай! Это пройдет, точно пройдет, ну же. Только дай себе и ему возможность. Мирабель! Ты десять лет умудрялась делать вид, что тебя совсем не трогает отсутствие дара! — Ну да, — вяло откликается Мирабель, — и вспомни, к чему это привело? — Послушай, ты подрастешь и забудешь свою влюбленность, выскочишь замуж. А что будет с Бруно, ты подумала? Не будь эгоисткой. — Да поняла я, поняла, — Мирабель позволяет себя обнять и тихо всхлипывает. Изабелла вроде как ругает её, но в её ворчании есть что-то умиротворяющее. Тем более, Мирабель знает, что сестра на неё на самом деле не злится, а хочет помочь: ей, дяде, всей семье. — Я пойду. И я… я больше так не буду, — добавляет Мирабель, сама не до конца понимая, а что она обещает. Она сидит в своей комнате, оглушённая открытием, коря себя за то, что всё это время не замечала совершенно очевидных вещей, потому что просто не хотела их видеть! Прикрывалась: «Мы друзья! Мы родственники!», мечтая быть рядом с Бруно. «С дядей Бруно», — поправляет она себя. С дядей. Она не хочет, чтобы он был её дядей, она не хочет, чтобы он был из этой семьи. Почему бы внезапно не узнать, что он — не родной, или что она сама — подкидыш. Но нет, магия не врёт, в их жилах течёт одна кровь и одна магия. Кто-то тихо стучится в дверь. — Солнышко? Милая… — мама. — Мы сейчас все уходим к… — она запинается, — к Санчесам. — Угу, хорошо, — стараясь, чтобы голос звучал бодро, кричит Мирабель. — Счастливо добраться! Мама не предлагает ей пойти с ними, и от этого становится нестерпимо стыдно. Все в курсе, что Мирабель сошла с ума. Надо взять себя в руки. Порисовать, вышить очередную бабочку на юбке, сделать хоть что-нибудь, но Мирабель лежит, смотрит, как солнечный луч медленно ползёт через потолок, пока не пропадает совсем и темнота не окутывает Энканто. Она слышит отдаленные звуки музыки и знает, что это помолвка. Помолвка её дяди Бруно и Лючии Санчес, и ей хочется, чтобы сердце разорвалось от боли и всё это наконец закончилось. Её охватывает жар, она падает в забытье, липкую дремоту, и видит сотню вариантов своего выдуманного будущего. Неисчислимые Мирабели и Бруно тянутся друг к другу, всё время, всегда, их разносит в стороны, но они всё равно находят друг друга, несмотря ни на что. Она не слышит, как приходят родные, шум кажется продолжением сна, она не обращает внимания, что касита распахивает дверь в её комнату. — Святая дева! — охает Хульета, прикасаясь к её лбу губами. — Солнышко, да у тебя жар! Мирабель вяло отмахивается и наотрез отказывается есть мамины чудесные арепы. Ей так хорошо сейчас: под веками плывут картины, где они вместе с Бруно. — Мирабель… — зовёт её реальный Бруно. — Мирабель, пожалуйста, давай попробуем сесть. Он помогает ей приподняться, сажает так, что она упирается спиной в его грудь. Она откидывает голову на его плечо, не открывая глаз. — Ты должна съесть хоть кусочек, ну же, Мирабель, — уговаривает он её тихо. Касита громко хлопает дверью, отрезая их от всего мира. — Нет, не буду, само всё пройдет, — отмахивается Мирабель. — Это же не болезнь. Прости меня, — добавляет она тихо. — Я такая дура, tio. — Ты — чудо, — он держит её, обхватив за талию, слишком сильно, но Мирабель приятно, приятно чувствовать, как он почти невесомо целует её в висок. И Мирабель стонет, Бруно вздрагивает. — Когда свадьба? — Мирабель выпутывается из его объятий, встаёт, пошатываясь. Приглаживает волосы, поправляет скособочившуюся блузку, и хорошо, что очки лежат на столе — так всё выглядит благословенно нечетким, в том числе её дядя, который сидит на её постели. — Через три месяца, — глухо сообщает он. — Надеюсь, всем нам это принесёт счастье, — говорит она бодро и улыбается из последних сил. — Только уходи, уходи сейчас, умоляю тебя, — добавляет она чуть ли не скороговоркой. Бруно выходит, искоса взглянув на неё, и в его глазах столько боли, что Мирабель становится страшно. Святая Дева, помоги им всем!