Ещё солнечно

      Он коснулся моей руки неожиданно. Это было самое резкое и одновременно самое нежное прикосновение. Как ты так умеешь? Как у тебя это получается? Забирать всё самое плохое одним прикосновением.       — Что? — я подняла на него свои глаза и уставилась.       — Мне просто захотелось коснуться до тебя.       — Зачем?       — Я знаю, что тебе плохо. Дай мне попробовать забрать то, что дерёт тебя изнутри — его голос был спокойным, почти бархатным, как самая мягкая ткань аккуратно касался моих ушей. —        Каким образом? — я знала, он может. Знала, что у него это всегда получается. Человек-успокоительное. Только по рецепту врача, одной мне.       — Смотри, вот так — он улыбнулся и подошёл ближе. Его объятия так внезапно проломили стену, мою границу. Окутали меня, стали защитой. В последний раз я себя так чувствовала в детстве, когда дом казался крепостью, куда не сможет пробраться что-то плохое. А теперь он был моей крепостью, жестоко выгоняющей все спрятавшиеся плохие мысли.       Он аккуратно погладил меня по затылку, и я почувствовала невероятную легкость. Будь я котом, несомненно, разрешила бы погладить ему свой животик.        — Прости — тяжело выдавила я дрожащим голосом. Извинения никогда не давались мне легко. Даже рядом с ним. Мне казалось, было проще заклеить невидимые раны на его сердце несуществующим пластырем, чем просто попросить прощения. Но потому, мои извинения для него были особенно ценными.       — Ничего страшного, моя девочка. В этом нет ничего страшного — он снова улыбнулся. И эта улыбка нанесла небольшой порез в самое сердце. Мне стало стыдно. Я думаю, что он всегда вот так обнимет меня, и мы помиримся. Так было всегда. Всё было легко и просто, когда он приносил извинения. И ужасно тяжело, когда это приходилось делать мне. Я вижу его большим и сильным и думаю, будто таким серьёзным людям не нужны извинения. Ведь они всегда всё понимают, они всё знают. Но на самом деле, обычные слова значат для него очень много. За это он меня любит, за искренность моих слов.       И в тот момент, когда мне стало стыдно. Мне вновь захотелось спрятать его куда-нибудь. Чтобы ничто в этом мире не могло обидеть его или задеть. Чтобы ничего в этом мире не было способно ранить его. Даже если бы в таком случае пришлось бы спрятать его и от себя. Я защищу тебя, слышишь? Я не дам никому сделать тебе больно.       — Прости меня, солнышко. Прости, пожалуйста.       И он простил. Как всегда. Он простил, а мне стало легче.