Часть 1

      Марьям была против его пьянства, потому что считала, что Костя таким образом себя пытался раньше времени в могилу свети. Но слова эти уличный авторитет всерьёз не воспринимал. Ему что, теперь малолетку какую-то слушать? Однажды ляпнул не подумав что-то вроде «ты чё, мамка мне что ль, чтоб указывать?», так она, обидевшись, развернулась и ушла, дверью хлопнула громко нарочно, чтобы позлить.       Кащею, правда, было тогда ни горячо, ни холодно от её обиды. Думал: подуется дней так пять, опять к нему придёт, прощения попросит. Ан-нет, не прокатило. Минула уже вторая неделя, а Маришки как не было, так и нет, будто сквозь землю провалилась. По-хорошему нужно было позвонить Марьям, узнать, как поживает, но Кащею не хотелось. Просто, без причины. Возможно, гордость не позволяла кинуться в ноги школьнице, что была на целых десять лет младше него, возможно, хотелось, чтобы она попросила прощения за то, что задела. Хотя, чего тут задевать-то? У него за душой не было ничего путного, и он сей факт прекрасно понимал, просто внешне держался уверенно.       Алкоголизм, как оказалось, болезнь наследственная. По крайней мере, это было единственным объяснением, вписывавшимся в Кащееву картину до ужаса несправедливого мира. Не мог же он сам быть таким беспробудным пьяницей, которого трезвым видели только в детстве.       — Жизнь меня до такого довела, — повторял несколько раз на дню Габдуллиной, которая только и умела, что читать лекции, больше похожие на проповеди. — Ты попробуй, Маришка, после зоны не спиться.       — Назар ведь не спился. — Вот он, единственный контраргумент. Брат, которого она чуть ли не боготворила. Кащея от подобного сравнения воротило. Марьям всегда впихивала его в разговор и всегда это было: «А вот Наза-ар!». Да он уже его терпеть не мог, что странно. По сути во время отсидки хорошо общались, благодаря ему познакомились с Марьям. Но сейчас при каждом упоминании его имени Костю передёргивало, от злости кулаки непроизвольно сжимались. Пытался изо всех сил не показывать это Марьям, зная, что обидел бы. Причём сильно. Всегда усмехался, вставляя нелепую шутку, понятную лишь ему одному, а девочка плечами пожимала.       — Так он ничего дьявольского не пьёт, — усмехнулся. — Как ты там говорила? «Шайтан вода?»       Она кивнула. К мужчине на секунду мысль пришла, что всё-таки была в данном словосочетании правда, но думать он мог недолго, да и не хотелось. Смирился уже с тем, что в её глазах дьявола олицетворять начал. Может поэтому в церковь давно не ходил?       «Не, бред какой-то» — сам себя одёрнул, подумав, что сходить всё-таки стоило. Если хоть не свечку поставить, то точно исповедаться. Матушка, наверное, с того света осуждающе смотрела на него, приговаривая, что зря с ним мучалась. Хотя мёртвые ничего ему сделать не могли, а вот живые — вполне.       — Помолишься за меня? — вдруг спросил, повернувшись к ней. Совершенно обескураженной, застывшей, словно восковая кукла. Сначала не понял, почему она так отреагировала, а потом стал предполагать. — Что, нельзя?       Марьям мотнула головой.       — Да нет, можно, просто… странно, что ты спросил о таком меня, — после, поспешно добавила: — Я помолюсь, обязательно. Но, Костя, пожалуйста, перестань пить.       Он молчал, не мог сказать ни «да», ни «нет», потому что сам понятия не имел на сколько его бы хватило. Закодироваться Кащей точно не планировал, больно надо, но и перед богом после такого неудобно. Правда, есть ли он? Кащей не знал, хотя вполне мог проверить, если не бросит пить.       — Базару нет, родная. Только дай допить до дна одну рюмку, а потом обещаю — не притронусь к этой шайтан воде. ***       Кащей обещания не сдержал. Сорвался буквально на второй день, потому что горло превратилось в сахару без обжигающего сорокаградусного спирта. Даже еда не переваривалась как-то без неё, будто чего-то не хватало к жареной картошке с мясом. Не колбасы, не ржаного хлеба, на которую сметана была намазана, а водки.       Простой, даже самой дешёвой, но водки. Благо, Маришка не знала. Правда, угрызений совести он не испытывал, просто жаль было, что девочка с таким уродом повстречалась. Проще было бы отпустить, развязать те путы, которые сам же завязал, но срывать с неё оковы не собирался, по крайней мере пока. Со временем Костя их ослабит, только не сейчас. Таких, как Марьям нужно было контролировать, держать, как говорилось, в узде, чтобы кидаться не начала. Таких, как она необходимо было контролировать, таких, как она легко контролировать.       Сами по натуре податливые, готовые сделать всё, что просили. Ведомые. Назару — такому распрекрасному, стоило в ней не покорность взращивать, а стойкость. Так-то он сам свою сестру в руки Кащеевы отдал, сам того не ведая. Теперь понять пытался, почему Марьям отдаляться начала внезапно. Смешно, что даже тогда, когда он взял всё внимание, буквально отобрал его у Назара, Марьям всё ещё его нахваливала всячески, будто Костиных стараний совсем не видела.       Ни разу не прозвучала с её уст фраза: «Ты такой хороший», а вот брат — пожалуйста. Он и хороший, и умелый, и весь такой честный. То, что он так же отсидел в тюряге, девчонку совершенно не волновало, будто этого не было совсем.       «Гандон, блять», — думал Кащей каждый раз, вспоминая с каким восхищением о нём говорила Маришка. Его Маришка. Делить Кащей девчонку свою ни с кем не собирался, готов был отвоёвывать даже у близкого человека, зубами в неё вцепиться, лишь бы с ней остаться.       Костя пил и пил, не считая количество рюмок. Вдруг услышал, как кто-то в дверной звонок затрезвонил, да так громко, что аж в ушах заложило. Громко, но заторможенно произнесённое «да завалитесь вы нахрен!» растворилось в очередном долгом, раздражающим звуке «дзинь», заставившем Кащея встать со старого дивана, на ватных ногах подойти к двери, облокотившись на стену от того, что в глазах всё плыло, бросало в разные стороны, как корабль в шторм. Еле-еле просунув ключ замочную скважину, открыл дверь, впустив в затхлую квартиру, хоть и подъездного, но всё же свежего воздуха.       На пороге стояла маленькая, уже угрюмая Маришка, сжимавшая в руке портфель-дипломат. Она могла бы ударить им по его кудрявой, безмозглой голове, если бы не значительная разнице в росте. Поэтому Марьям оценивающе посмотрела на Костю, а потом развернулась, чтобы уйти прочь. Ушла бы, если Кащей не успел бы схватить за запястье и затащить в своё логово.       — Пусти, шакал! — завопила Марьям, начиная бить кулаком по телу мужчины. — Ты обещал, обещал не пить! — пыталась вырваться, но хватка у Кащея была сильная, крепкая.       — Да, обещал и всё сдержу! — пытаясь перекричать девчонку, закричал Кащей. — А это просто… для профилактики. Я больше не буду, правда!       — Врёшь! — мотала головой. Всё-таки вырвалась из его рук: вся растрёпанная, заплаканная смотрела с плотно сжатыми зубами. — Назар мне никогда не врал, в отличии от тебя.       — Заебала! — не сдерживаясь, выругался. Марьям от неожиданности подпрыгнула на месте, а потом взглянула ошарашенно. — Назар, Назар, Назар. Да пошёл он нахуй, блять. Вот чем, я хуже, скажи мне? Вроде вместе на нарах сидели, а пиздишь только про него, будто он святоша. К твоему сведению, Маришка, за пять лет он о тебе только один раз обмолвился. А знаешь, о ком он говорил постоянно? О Надюхе своей. Как любит её сильно, как жениться хочет, детей завести от неё. — Глаза Габдуллиной забегали нервно, дыхание стало прерывистым. — Чё, правда глаза колет, да? Гандон он штопанный, а не бр… — Кащей не успел договорить, как по щеке его огрели ладонью, да так сильно, что голова чуть с плеч не слетела.       Марьям озверела: глаза залились кровью, щёки вспыхнули, а тело и вовсе затряслось от злобы. Кащей, казалось, мгновенно протрезвел, понял, какую глупость совершил, но было уже поздно. Габдуллина сквозь зубы, не своим голосом прошипела:       — Ещё раз скажешь подобное о нём, богом клянусь, сдам тебя милиции, не раздумывая. А может, что-то и похуже, понял меня?       Слова звучали убедительно, он бы мог даже поверить, если бы не знал её. Его губы тронула лёгкая улыбка. Ему было интересно видеть миниатюрную девочку такой разъярённой. Подумал, что стоило почаще говорить о том, что думаешь, чтобы вот так вот позлить Маришку.       — Вздумала мусорами пугать, Маришка? В опасные игры играешь. Смотри, чтобы его самого не скрутили. Об этом ты не подумала, о связях моих, о том, что я старший забыла? Так вот, я напомню, Марьям: я, сука, авторитет, вес в районе имею, меня уважают, а брат твой, ничейный, следовательно, он кто? Правильно, лох. А лоха легче всего на счётчик пожизненный поставить. Смекаешь?       Конечно, всё понимала. Поэтому быстро утихомирилась. Сжалась вся, засопела. Он снова почувствовал власть, упивался ею. Ещё бы, Кащей же: жадный и злой. Марьям, наверное, думала, что именно поэтому Костя был им, пугалась из-за этого. Он — концентрат всего самого плохого, грязного, пошлого, тех, кого избегать стоило за три версты. Отчего тогда девочка к нему так яро тянулась, утопая в скверне? Не имел не малейшего понятия. Но сейчас Маришка боялась, словно перед собой волка видела, который разорвать мог.       А Костя мог, но не хотел. Пока.       — Я… — проблеяла Маришка, словно овечка. И вправду овечка, ягнёнок, агнец божий. Жертвенный. — Пожалуй, пойду. Не буду отвлекать тебя от… — метнула взгляд на маленькую, обшарпанную кухню три на четыре, где стоял дубовый стол, а на нём полупустые стеклянные бутылки, поморщилась в отвращении. — От дел.       Развернулась в сторону двери, а Костя пошатывался на месте, пытаясь понять, почему Маришка растроилась и какая из них была настоящей, чтобы остановить её, крепко схватив за запястье. Но не получилось: девочка всё же ушла, громко хлопнув дверью. Кащей же стоял на месте, таращась в одну точку, как баран на новые ворота, а после, махнув рукой, поковылял на кухню, вливать в себя водку, которой так не хватало.       На Марьям ему не то чтобы плевать, просто возвращать её бессмысленно. Сама вернулась бы, как собачонка обученная. Поэтому он и пил. Всегда до дна, не закусывая, а когда рюмку опустошал, снова наливал.       Снова.       И снова.       Потом он, шаркая ногами, поплёлся в гостиную и плюхнулся на облезлый диван. Было не просто паршиво, а по-настоящему хуёво. Голова раскалывалась, будто её топором надвое разломили, вокруг штормило нехило, крутило во все разные стороны, будто в космодроме его вертели.       — Сука…блять… — зашипел Кащей, услышав очередной звон дверного звонка. А не думал он, что настолько быстро вернётся. Попытался встать, но к горлу мгновенно подступила тошнота и его вырвало прямо на красный ковёр с узорами. Успел даже подумать, что если бы мамка блевотину его увидела на любимом ковре, точно бы всыпала ремнём. Смешно. Раньше он боялся, а теперь мечтал, чтобы она накричала, надрывая горло. Хотел, чтобы кто-то его на место поставил, раз сам себя не мог. Улёгся обратно, держась за лоб горячий. — Пошло всё нахуй. Все нахуй, блять, идите.       Просьбу его однако не услышали. Стали стучать громко и напористо, будто дверь хотели выбить.       БУМ. БУМ. БУМ.       Звуки ударов эхом повторялись головной болью. Чем больше их было, тем больше Кащею казалось, что били не по двери, а по нему. Потому что голова болела всё сильнее, становясь просто адской. Не выдержал, пришлось хоть и через силу встать с места.       Тошнота никак не уходила, несмотря на то что только что он, казалось, опустошил весь желудок. Наоборот, стало даже хуже: теперь перед глазами не двоилась, не троилось, а стоял настоящий туман. Тело ослабло, ноги не хотели слушаться, оттого спотыкался на ровном месте, расшибая всё, что только мог.       БУМ. БУМ. БУМ.       Сердце его колотилось, дышать стало тяжелее, будто лёгкие кто-то сжал в мёртвой хватке, не давая воздуху проникать. Мотнул головой, надеясь, что это был всего лишь сон, протирал глаза до красноты, до первых слёз, но не получилось.       До прихожей Кащей не дошёл — дополз, цепляясь руками за всё, за что можно было ухватиться. Поднялся еле-еле, на трясущихся ногах, словно немощный старик, закашлял, во рту скопилась мокрота, вновь перекрывая путь к воздуху. Костя поморщился от отвращения. Мерзко. Гадко.       До двери дошёл бледным, совершенно обессиленным. Схватился за ручку, облокотился на гладкую поверхность спиной, сглотнул, пытаясь унять тошноту. Затрясся, слово замёрз на морозе, бросило и в холод, и в жар.       БУМ. БУМ. БУМ.       — К-кто это?!        Но его не слышали, стучались, не переставая. Голос его сиплый, совсем тихий. Костя глаза прикрыл, чтобы успокоиться, отдохнуть. Так прошла минута, может две, но он распахнул зелёные глаза, когда уловил холодный ветерок. Такой неестественный, но такой блаженный. Озноб будто рукой сняло, тошноту — тоже. Не сразу понял, что стоял на лестничной площадке прямо у собственной двери. Осмотрелся — подъезд. Свой. Только он выглядел немного по-другому. Свежее что ли? Стены берёзовые, не такие блеклые, наоборот, будто только покрашены. И стёкла окон на месте, нет газетных вырезок, которыми бабки заклеивали дыру, чтоб не продувало.       Кощей не успел произнести своё любимое «какого хера», как услышал, как ключ поворачивается в замочной скважине. Сердце в пятки ушло, глаза большими стали от страха. Кто мог находиться в его в квартире, если он снаружи?       Дверь со скрипом открылась представив Костиному взору женщину с фартучком. Измучанная, вся растрёпанная. Такие же зелёные глаза смотрели прямо на него, красивое лицо исказила гримаса гнева. Костя опешил, даже хотел вскрикнуть, однако отчего-то не выходило. Он лишь оглядывал знакомую фигуру и надеялся, что всё происходящее было сном. Ведь такого просто быть не могло. Ни гипотетически, ни теоретически. Никак. Но это было.       — Мамка? — выдавил из себя Кащей тихо, с придыханием. Женщина свела брови к переносице.       — Во-первых, не «мамка», а мама, Костя. Сколько уже повторять, имей уважение к старшим, а, — даже интонация та же. Нет, ошибки быть не могло, это точно она. — Ты где шлялся весь день? Замёрзнуть насмерть хочешь? Ну-ка, марш домой, пока отец не вернулся и не начал буянить по пьяни.       Кащей замотал головой, всё ещё не веря.       — Нет, ма… — сглотнул, язык не повернулся даже родного человека «мамой» назвать. Наверное, отвык за десять лет. — Мне идти надо, по делам.       — Какие дела на ночь глядя, Кость? Быстро, я сказала, пока силком не затащила.       Мама встала чуть в сторону, давая возможность пройти. И Кащей смог разглядеть всё. Да, это была его их квартира, только не настолько обшарпанная. Выглядела цивильнее. Там по прямой была ванная комната, слева кухня, справа — зал. Костя сделал шаг, а потом ещё один. На сей раз они давались намного легче, будто он летал, а не ходил.       Всего один шаг — и он переступит порог квартиры, вдохнёт давно забытый запах пирожков, витавший в воздухе. А потом будет пить домашнего борща. До последней капли, до самого дна, как делал это всегда.