Город

Песня:

Tom Waits · Little Drop Of Poison

***

В город Нил приехал поздней осенью — чумазые сугробы непривычно укрыли дома и деревья. Снег, припорошенный угольной пылью, выглядел жутко. Нечистое небо заслоняло солнце. Ему обещали работу в шахте, пусть сложную, но прибыльную, помощь с жильём. И долго он не думал, уезжая из дома. Его никто не держал. Про город говорили разное. Что земля тут ненадежная, с пустотами как будто. Люди, механизмы проваливались под асфальт, под которым ямы размером с карьер. Но бывало это не часто. Город быстро насыщался. И люди сами тут жили диковатые, с бзиками. И что никто оттуда здоровым не уезжал. Да много что про город говорили, но, пока не приехал, Нил не встречался ни разу ни с одним жителем. А слухам верить — дело последнее. С воздухом сразу обнаружились проблемы. Уже в первый день Нил ощутил, как лёгкие присыпало чем-то колкими, мелким, и нельзя было вздохнуть полной грудью. Перед глазами встала мутная пелена. Но что взять ещё с угольного городка? Квартира, которую ему предложили, оказалась пыльной, крошечной, несуразной, как нелюбимая дочь, — фактически комната одна, включавшая и кухню, и спальню. Нил не был притязательным или чистюлей, поэтому смирился. Он сам шахтер, копоть угольная от него не отлипает, не ему своё фи высказывать. К тому же новое жильё в городе не строили, а по пути он увидел только заброшенные здания, которые и снести-то некому. Лампочки в его новом жилище горели слабо, и как бы он ни менял их, ничего не помогало. Нил плюнул в конце концов. Книг он не читал, писем не писал, рукоделием не занимался, зачем ему видеть ясно сальные стены?  Но именно со стен все и началось.

***

День на третий Нил вернулся в свою пасмурную квартирку. Одиночество давило на него. Он был в городе чужаком, на работе не успел подружиться ни с кем. Да и мрачные все оказались, неприветливые, смотрели искоса. Хотя Нил сам не слыл душой компании никогда, но даже понятия не имел, почему нельзя хоть чуть-чуть вежливее быть?.. Он поставил эмалированный чайник на плиту. Огонь встревоженно загорелся. Его отблески гуляли по стенам. Хилая лампочка работала кое-как. Тени ползали по помещению, путались в трухлявых шторах, сливаясь со светом, перемешиваясь, переплетаясь, как змеи. У Нила потяжелел затылок. Он огляделся — комната жила и дышала. Играла с ним. Она соскучилась за день. Стены вздымались, горделиво округлялись, тут же втягивались, стыдясь. Обшарпанные обои кокетливо отслаивались, обнажая шершавое несовершенство. Даже картина с невзрачным поблекшим пейзажем беспомощно пыталась обратить на себя внимание, приукраситься, ярче казаться, чтобы он заметил, полюбил и её. Комната доверяла ему, ластилась. Как будто робость преодолела.  Доносилось отовсюду: «Оставайся с нами, в тебе что-то есть». Пол согласно затрясся в нетерпении, заколыхались в волнении шторы; влетевший ветер растрепал волосы. Нил просто стоял и не знал, что думать. Бежать куда-то бы нужно, но ноги приросли к месту. Он чувствовал к себе интерес, это льстило. Страха не было. Ему не сделают плохого. «Что-то есть», — подумал он.

***

Нил всматривался в лица прохожих и сожалел, что не может читать мысли. Что у них в голове было? А что в голове самого Нила? Что они думают о нём? Холодные глаза не сулили ничего хорошего, морозили не хуже наступившей зимы. Если осенью тут был полноценный февраль, к какому Нил привык с детства, то календарная зима била все рекорды по заморозкам. Воздух хрустел от стужи, угольные сугробы походили уже на отдельные дома-берлоги. В них, наверное, и потеплее было, чем снаружи? С крыш свисали опасные сосульки, толстые, как стволы берёз. Вдали в сером мареве виднелись неприступные горы, пропарывающие небо. Над головой летали неправдоподобно большие чёрные птицы, перья их были неухоженные, всклокоченные. Птицы следовали в никуда и падали замертво к ногам Нила. От мороза не спасал тёплый тулуп. Ресницы слипались, каменели, затвердела кожа. Нил слишком долго шёл на работу, и так каждый день. Словно дня три минуло. Коллеги стали злее и будто бы не скрывали недовольства, вызванного его появлением. Странный действительно народ! «Лучше бы тебя не было», — говорило их молчание. «Тебя, пожалуй, в шахте оставим на ночь, уж больно ты дерзкий», — смотрели с неприязнью на него. «Вот если и случится обвал, тебя не будет жалко и минуты», — мечтали про себя они. Собираясь на смену, они походили на копошащихся тараканов, колких, пугающих, жадных, готовых душу продать за мрак. У Нила не было сил выяснять отношения, пытаться наладить то, чего он разобрать не мог. Коллеги демонстративно не касались Нила, не разговаривали с ним, будто он тут бродил как призрак неупокоенный, временный человек, которого и запоминать не стоит. Руки еще не отошли от холода, ему бы посидеть минутку, отогреться. Откашляться. Но невыносимо стало. Нил, не прощаясь, ушёл. И больше не вернулся.

***

Комната утешала Нила, хотя и не сказать, чтобы он горевал сильно. Его охватила беспомощность. Он перестал распознавать родной язык. Вышел накануне на улицу с опаской. Все, как сговорились, обращались к нему, обдавали ледяным дыханием. Ушло ли понимание речи человеческой у него или исказились окружающие, отморозили ли языки, он ответить не смог. Он открывал рот, выносил звук — люди смотрели на него с круглыми глазами. Так же и он испытывал к ним брезгливость, когда слышал из их уст обезьянье «Жобкод, рынотоф, курапп». Ему показалось, что его сейчас арестуют. И он вернулся домой немедленно. Ветхое одеяло обняло его тело с любовью, подушка распласталась под ним, лаская колкую щетину; стены, тени придвинулись, укутывая, оберегая, всматриваясь в перемены его настроения. Они с ним дышали одним тлетворным воздухом. «И зачем тебе было куда-то ходить, неразумное дитя? Только мы с тобой можем понять друг друга», — шептала комната. Она, как юная невеста, не отпускала Нила из своих объятий. Она скучала, если его не было долго, она восторгалась им безусловно. Нил и не прочь провести с ней хоть всю жизнь, но до нее не доходила одна истина. Несмотря на все чудачества города, деньги тут никто не отменял. И если он срочно не найдет себе новую работу, то ему придётся съехать. Квартирная хозяйка понимания не проявит. А в кошельке оставалось не шибко много монет. А работу не найти, если он не понимает, что ему говорят. Тут только признать поражение и вернуться, откуда пришёл. «Я покидаю это место завтра», — прошептал он с сожалением. Как появился без ничего, так ни с чем и уйдет. Комната отпрянула и затихла.

***

Наутро Нила разбудило переливчатое пение птиц, каких он не слышал уже давно. Кажется, каким-то чудом в город забрела весна. Может, это и для него хороший знак? Мутно-серые стены осветило редкое в этих краях солнце. Суровое, но согревающее. Вяло колыхались занавески, как будто никто и не думал о разлуке. На плите Нила ждал теплый завтрак, и он не помнил, как готовил его накануне. Возможно, о нем позаботились. «Мы расстанемся прекрасными друзьями, — сказал Нил в потолок, — спасибо, что была добра ко мне». Стена неопределённо вздохнула, как будто подавляя смущение, пол стыдливо опустился. Нил поел, умылся, оделся, оставил арендную плату на столе. Все равно хозяйка скоро придёт за деньгами. А объясняться с ней он не имел возможности. Взялся за дверную ручку. Та скрипнула, но не позволила двери распахнуться. Что-то неладное. Спины Нила коснулось полотенце, висящее у плиты. «Одумайся, останься, мы хотим быть с тобой», — звало всё вокруг. Но быть здесь дольше не имело смысла. Город не принял его, он не хотел бы стать таким же ненормальным, как все местные, вернуться чёрт знает каким психом. Нил снова попробовал открыть дверь — бесполезно, заперта намертво. Его больше не отпустят. Комната будто вздохнула, решаясь. Затряслась в плаче, посыпала на Нила штукатурку, оголяя потолочные перекрытия, провода, полки, картину; заколыхала мигающие лампочки, заколебала стены — самый стойкий элемент. Пол подпрыгивал под ногами, повалил Нила, присыпанного частями комнаты. Она, возможно, не хотела зла, но уж если надумала, ничего ее не остановит. Разрушение длилось вечность. Отверженная комната не слушала уверений, отчаяния, её не волновал торг, пустые обещания. Она уничтожала себя — уничтожала и его. Напрасно Нил когда-то сомневался в её прочности: крепче объятий бетонной стены, придававшей его, он не ощущал ничего и никогда. Хрустнули кости на ногах, тело уже не чувствовалось. Крики тонули в шуме исчезающего дома. Комната в последней материнской нежности погладила его ветхой занавеской. Он провалился во мрак и уже не слышал обещаний: «Мы будем вместе всегда». Комната рассыпалась, потерялась, впилась в него, и они стали одним в этом хмуром городе.