Ложь

Кафка обладала исключительными способностями в управлении людьми. Все восхищались ее хладнокровием, который сливался с живостью нрава, который привлекая к себе, как магнит - она всегда была центром внимания, где бы не находилась. Как её ум был признан многими, так и её паучье коварство пугала всех до единого. Но что же пугало саму Кафку? Этого никто не знал, казалось, что она сама не знала. Однако она продолжала говорить через свою музыку. Под прикрытием ночи, в особенно тяжёлые дни, Кафка начинала играть на скрипке. Её мелодия была плавной, словно гладь озера в безветренный день, но в ней звучали мучительные ноты тяжести, как грозные облака на горизонте. Девушка играла изо дня в день, показывая свою печаль. Но на этом корабле не одна Кафка несла на себе тяжесть бытия, Блэйд также нес тяжкое бремя своего разума: постоянные атаки Мары и ненависть, бушующую в его душе, не давали ему спокойно существовать. И вот в одну мрачную ночь, когда сновидения о прошлом мучили его, Блэйд в панике выбежал из своей каюты и хаотично стал бегать по кораблю, словно пытаясь сбросить с себя все болезненные мысли. Он сметал с пути всё, что попадалось под руку, но его крики не доносились до ушей других, либо же никто не желал слышать. Но фиолетововолосая девушка заметила его. - Блэйдик, - ласково позвала девушка, осторожно приближаясь к парню, который размахивал своим сломанным клинком, как будто сражаясь с самой судьбой. Он упал на колени и тяжело задышал, его кровавые глаза стали алеть ещё сильнее и пугать даже её, ту, которая сама была олицетворением страха. Она не сразу смогла собраться с духом и прикоснуться к этому одинокому "ребёнку". Кафка медленно дотронулась к его израненной спине и сделала нежный материнский жест. И Блэйд перестал тяжело дышать, а после нескольких волшебных слов Кафки, он начал приходить в себя и рассматривать свои ладони, словно они были ключом к его спасению. - Я…, - начал оправдываться он, словно стесняясь своих действий. - Всё хорошо, пойдем, - нежно позвала его девушка, и он последовал за ней без единого вопроса или ропота. Она провела парня к себе, ведь по счастливым и странным обстоятельствам именно рядом с ней он оказался. Она посадила его на кровать и попыталась уложить. - Нет, - сурово сказал он, не желая ложиться. - Ты устал, а проводить тебя в твою комнату у меня самой нет сил. Останься тут, - Кафка и правда выглядела и слышалась уставшей. Её волосы были весьма растрепаны, даже привычных очков на ней не было, и ее дьявольская улыбка как будто была забыта где-то вдалеке. Блэйд не стал больше спорить и погрузился в сон. А Кафка ушла, отправившись в поисках своего умиротворения. Если для Блэйда она была лекарством, то для неё он не приносил такого же облегчения. Пройдя в свое укромное местечко, она начала играть тоскливую песню, ноты в которой стали немного обрывистее и несуразнее. Но она не отчаивалась и вливала свою душу в музыку. Она старалась представить, что всё как всегда, но что-то было иначе. Она чувствовала, что там было что-то ещё, кого-то ещё, что не входило в этот союз: она и музыка. Она быстро поняла, что это он. Что Блэйд проследовал за ней, что он слушает её, и это не в первый раз, но настолько нахально он этого не делал. Кафка начала играть и вкладывать в музыку больше ненависти, создавая звуки, которые могли бы отпугнуть его и заставить его уйти, дабы остаться одной. Ведь её день не задавался, и её раздражала все, включая ее ночной визитер. Однако, тут она вспомнила его дрожь, его взгляд, его слёзы... И другая музыка начала литься из её скрипки. Она была нежной и пронзительной, она не понимала, что она передаёт. Зачем она передает это... Скрипка словно показывала то, чего она не знала. Кафка в страхе остановилась, она испугалась, она была в ужасе, по-настоящему в ужасе. Девушка пошла из своего укромного места и увидела Блэйда, который мирно спал на углу. Его дыхание было спокойным и ровным, как будто он нашел свой покой. А глаза все еще блестели от слез. - Они опять стали мокрыми, - прошептала она и нежно смахнула прозрачную слезинку, словно драгоценный и горький момент. Она рассматривала все его черты, а затем, словно художник, решила приблизиться, чтобы распробовать их. Она без колебаний поцеловала Блэйда, но словно не вкладывая в это ничего. Это было словно фотография, которая сохраняет лишь момент. И она вероломно отняла этот момент у него, точно так же, как он отнимал у нее уединенные часы игры на скрипке. Она не вкладывала в это ничего, но лицо ее покраснело, словно розовые лепестки на белой розе. Она ничего не желала и не думала, однако крепко сжала скрипку, словно это была её последняя опора, и порезала себя, словно ножом, который рассекает её внутренний мир. Кафка хотела быть сильной, но каждую ночь изливала свою душу, и притворялась, что этого не делала. Она не хотела влюбляться, однако она целовала его и не жалела.