Глава 1

      Джунхо сказал что-то понятное только им двоим, и мама рассмеялась, прикрыв ладонью рот. Сверкающий браслет — первый подарок ее нового мужа — скользнул по тонкому запястью. Эта женщина…. По ней было совершенно незаметно, что она огорчена или сердита. Я же чувствовала краску стыда на лице до сих пор. Уши горели, и приходилось удерживать себя от желания их потереть в поисках хоть малейшего облегчения. Стыд и обида душили. Я быстро заморгала, не давая собраться слезам. В доме царило одно негласное правило: Джунхо нельзя беспокоить по пустякам. Разбила ли домработница чашку, захромал ли любимый пес, получила ли оплеуху от одноклассников падчерица — все это существовало в параллельной вселенной, ему недоступной. Пока он писал музыку для фильмов и сводил треки для звезд эстрады, пропадая в студии порой по несколько суток, мама решала все вопросы. Она быстро вжилась в роль хозяйки большого дома.       И я жутко ей завидовала. У меня ничего не получалось.       Гулкий смех отчима, отразившись от высокого потолка, ударил по ушам. Я поморщилась. Джунхо был неплохим человеком, но мне всегда было некомфортно рядом с ним. Высокий, широкоплечий, крупный, как сказали бы у нас, он обладал очень звучным глубоким голосом, потому даже шепот его звучал слишком громко. А его ладони, казалось, могли бы раскрошить приличных размеров булыжник. Пожалуй, я бы испугалась, увидев его в гневе. Но он всегда был либо добродушен, либо задумчив. Эдакий медведь с медовым характером. Меня слегка мутило от этой приторности, но он обожал мою маму, осыпая ее подарками и, по возможности, вниманием, поэтому я старалась быть благодарной и уважительной. Иначе говоря — не мешаться лишний раз под ногами.       Я скользнула взглядом по мраморным полкам, уставленным статуэтками со всего мира, по огромному камину, который никогда не знал пламени, и остановилась на зеркале в массивной раме, отражающем медленно плывущие облака. Мне подумалось, что если вода действительно обладает памятью, то, может быть, одно из этих облаков видело мой прежний дом и помнит, как мы обсуждали с подругой парня из параллельного класса. Лиза не писала мне почти месяц. Мое последнее сообщение так и оставалось ею непрочитанным.       Я осталась совсем одна.       Сдерживаться стало невыносимо. Я отложила приборы и поднялась из-за стола.       — Простите, у меня голова разболелась. Пойду к себе, — просипела я по-английски.       Мама на мгновение нахмурилась, явно недовольная этим, Джунхо же лишь кивнул, разрешая покинуть столовую.       Стоило лишь отвернуться от них, как по щеке потекла предательская слеза. Опустив голову, чтобы этого не заметил кто-нибудь из прислуги, я быстрым шагом направилась в свою комнату. Дверь за спиной затворилась с тихим щелчком, и я дала волю чувствам: всхлипывая, бухнулась на постель и уткнулась в подушку. Это было так по-детски — реветь из-за каждой сложности, но ничего другого у меня не было. Поговорить было не с кем. Может, Лиза потому и перестала общаться со мной, что ей надоело мое бесконечное нытье?       Чем больше я думала об этом, тем дальше уходила в воспоминания о прошлой жизни. Старинное вечно холодное здание школы, классы с трехметровыми потолками и кривыми побеленными стенами, на треть выкрашенными зеленым, парты с несколькими слоями краски, которую можно было содрать ногтем, и приклеенными снизу столешниц жвачками; неповторимый запах нашей квартиры в старой панельке, узорчатый ковер на стене, бабушкины кружева на телевизоре и несколько причудливых чайных сервизов в серванте, в которых не хватало чашки или блюдца, тяжелые перьевые подушки…       Удивительно, но эти яркие образы отвлекли меня. Я перестала плакать и теперь просто лежала, наблюдая за тем, как обстановка комнаты понемногу растворяется в сгущающихся сумерках. Мокрая наволочка липла к щеке. Хотелось спать. С момента переезда состояние усталости никогда не покидало меня. Иногда я спала по тринадцать часов и все равно просыпалась разбитой.       В дверь негромко постучали.       Странное чувство, будто меня застали на месте преступления, вспыхнуло в груди. Не понимая зачем, я зажмурила глаза, прикидываясь спящей.       Дверь отворилась, и по шагам и шуршанию одежды, я поняла, что это мама. Она остановилась рядом, тихо вздохнула и осторожно опустилась на край постели.       — Я знаю, что ты не спишь, — начала она тихо и ласково, отчего у меня внутри все задрожало. — Прости, я была очень… резкой. Пойми, я ведь тоже человек, а не робот. Я испугалась. Ты же знаешь, что здесь репутация — это все. Да, знаю, тебе непросто, но я, правда, очень стараюсь. А твой поступок сегодня…. Нам ужасно повезло, что все удалось замять.       — Она первая начала, — отозвалась я, не выдержав. Прозвучало жалко.       — Понимаю, но…       — Это не в первый раз было. Они с подружками давно меня достают.       Мама снова вздохнула.       — Они делают это, потому что ты другая. Им тяжело принимать новеньких. В старой школе ведь тоже так было, разве нет?       — Нет. Там было проще.       — Здесь другие порядки, просто нужно время, чтобы привыкнуть.       — Нужно было ждать, пока меня ножом пырнут?       — Не драматизируй.       — Сама знаешь, что такое бывало.       — Не в этой школе.       — Мам, — я села, убрала прилипшие к лицу пряди, и попыталась разглядеть в темноте мамино лицо. — Можно я уеду? Пожалуйста.       — Начинается, — в голосе мамы скользнуло раздражение. Она встала и отошла к окну.       — Зачем я тебе тут? От меня одни проблемы.       — Анна!       Я опустила голову. Теперь мама называла меня только так, чтобы не получилось, как в мой первый школьный день. Даже собственное имя приносило мне неудобства.       — Я ведь ради тебя стараюсь, чтобы у тебя жизнь была лучше, чем у нас с бабушкой. Ну, неужели ты не понимаешь? Ну что тебя там ждет? Швейный техникум? А потом? В магазин — за гроши работать? Ты ведь большая девочка, подумай сама. Проблемы бывают у всех, но без труда ничего просто так не дается. Старайся, и через некоторое время все наладится. Еще спасибо скажешь.       Конечно, мама была права. Я понимала это головой, но что было делать со щемящим чувством безысходности?       Я лишь кивнула, признавая ее правоту, но по-прежнему не поднимала взгляд.       — А к Минджи больше старайся не подходить. Даже если она что-то скажет или сделает. Ей нужна твоя реакция. Игнорируй, тогда она отстанет.       Мне хотелось возразить, но сил спорить больше не было. Я снова кивнула.       — Садись за уроки, а то опять не выспишься, — поставила точку мама, и оставила меня одну.       Шаркая тапками, я добралась до рабочего места, включила настольную лампу и опустилась в кресло, в ожидании загрузки учебных программ. По привычке взглянув в стоящее рядом с монитором зеркальце, я вытянула шею. Свежие царапины показались из-под ворота водолазки. К счастью, на щеке не осталось синяка. Минджи в этом плане повезло меньше: я разбила ей губу. Тот гнев, что я испытала…. Если бы учитель не вошел в класс….       Среди открывшихся вкладок замигал значок входящего сообщения. Сердце мое встрепенулось, и я поспешила проверить почту. Меня тут же постигло разочарование.       Не Лиза.       Увидев имя отправителя, я удалила сообщение без доли сожаления. Этот человек не имел право мне писать спустя столько лет.       Я открыла страницу с домашним заданием по корейскому и уставилась на стройный ряд символов. Я ведь никогда не была дурой. Да, звезд с неба не хватала, как говорили мои учителя, но тот же английский давался мне без особого труда, и к семнадцати годам я могла изъясняться на нем как на родном. Теперь же я будто застряла в зыбучих песках: чем больше сил прилагала, тем больше увязала в путанице правил. Корейский язык был создан дьяволом.       Хватило нескольких минут: я отвлеклась на телефон, и мое внимание полностью захватили короткие бессмысленные видео. Я листала ролик за роликом, потеряв счет времени. Где-то на задворках сознания мой собственный голос кричал, чтобы я прекратила заниматься ерундой и взялась за то, что действительно необходимо, но я продолжала уверять себя, что все успею. Конечно, это было наглым самообманом.       Ближе к полуночи, кое-как сделав все уроки, кроме так нужного мне языка, я завалилась спать. Но сон упорно не шел, что расстраивало, но не удивляло. Я снова потянулась к телефону. Набрав привычный запрос, я включила видео.       Прекрасная женщина с золотыми волосами, струящимися легкими волнами по плечам, в платье, которому позавидовали бы греческие богини, села за белоснежный рояль, и зал затих. Тонкие пальцы коснулись клавиш, и те запели. Каким-то невообразимым способом женщина извлекала из инструмента настолько ангельски прекрасные звуки, что замирало сердце. Сколько бы выступлений с этой композицией я не смотрела, никто и в подметки ей не годился. Так могла играть только она.       Наверное, именно поэтому Джунхо в нее и влюбился на том концерте.       Я тоже пыталась подражать ей, но без толку. Синтезатор в углу комнаты давно не помнил тепла прикосновений.       Удивительно, как мы с мамой были не похожи: от цвета волос и глаз до талантов и способностей. Я, вероятно, пошла в отца, и вынуждена была все время напоминать ей о единственной совершенной в жизни ошибке.       Уснуть удалось только под утро, и звук будильника меня напугал. Казалось, что меня за волосы вытащили из мягких облаков и швырнули на сырую землю. Сердце все еще колотилось как бешеное, когда я все же встала и направилась в ванную. Отражение не порадовало. Вместо юной девушки на меня смотрела низкорослая взлохмаченная старушка с синяками под глазами. Лицо и вправду осунулось в последние дни, проступили морщинки и неровности кожи. Но в то время как одноклассницы делали макияж, рисуя на, и без того, хороших личиках невообразимую красоту, я, к своему стыду, едва ли умела красить ресницы. Полочки в ванной были заставлены косметическими средствами, купленными мамой, но я не могла разобраться, что к чему, поэтому просто не трогала их.       Настроив воду попрохладнее, я встала под душ и тут же ощутила, как сонливость уходит, уступая болезненной бодрости. Тело задрожало, а разум открылся безумному потоку мыслей. Внезапно дошло, что требовалось в первом упражнении по корейскому и вспомнилось, что нужно прихватить папку для лабораторной работы. Я усмехнулась. До сих пор было непривычно, что ванная принадлежит только мне, и никто не подгоняет с утра, заставляя нервничать и заканчивать мытье поскорее. Теперь в моем распоряжении были собственная ванная и гардеробная комнаты. О чем еще было мечтать? Наверное, мне полагалось быть благодарной.       Завтракала я в одиночестве. Шорох каждого движения и звон посуды в утренней тишине звучали громко и завораживающе мелодично, будто в царском дворце. Ленивое осеннее солнце уже выползло из-за горизонта и окрасило двор и часть столовой холодным светом. Я замерла ненадолго, пытаясь впитать запахи, тишину и свет, запомнить, отпечатать на сердце, чтобы в моменты уныния прикасаться к ним, как к корешкам прекрасных книг. Моя библиотека воспоминаний была огромной.       Безмолвный восторг лопнул, как воздушный шар, когда послышались шаги. Вошла домработница, и пришлось спешно заканчивать завтрак.       Когда я вошла в класс, все затихли. Кто-то отвернулся, некоторые принялись перебирать свои вещи и зачем-то открывать учебники, другие же беззастенчиво пялились на меня исподлобья. Минджи не было, но одна из ее подружек бросила на меня взгляд, полный призрения, и демонстративно перенесла сумку на парту подальше от моей. Еще несколько человек последовали ее примеру.       В ушах зашумело.       Придав лицу равнодушный вид, я закрыла за собой дверь и двинулась между рядами. В шаге от своего места я остановилась. Парта была полностью покрыта яркими стикерами с уничижающими надписями на корейском и английском, стул залит чернилами. Пытаясь не выдать волнения, я повернулась в сторону свободного места у окна, но не успела сделать и пару шагов, как туда шмякнулся чей-то рюкзак.       — Занято, — раздался за спиной голос кого-то из парней. Послышалось несколько смешков.       Дрожащей рукой я скинула рюкзак и села. Хозяин рюкзака — высокий тощий парень — медленно подошел, держа руки в карманах. Он навис надо мной, словно меч палача. Все замерли. Я ощутила себя загнанной в угол маленькой мышью, которую вот-вот сцапает ободранный дворовый кот. Парень (вроде, Санвон, или как-то так) качнулся на пятках взад-вперед, затем достал из кармана одну руку и оперся о столешницу.       — Ты кто такая, а? — процедил он сквозь стиснутые зубы. Не дождавшись ответа, он выпрямился и плюнул на стол. — За Минджи.       Парни из его компании заулыбались, довольные выходкой своего приятеля. Кто-то из девушек захихикал.       — Убиралась бы ты отсюда обратно в свое болото, лягушка, — бросил кто-то, и класс взорвался хохотом. — Нет, она жаба! — подхватил второй голос. — Да, жаба! Жаба, жаба, жаба! — голоса слились, походя на рев футбольных болельщиков.       У меня закружилась голова. Схватив рюкзак, я покинула класс под дружное улюлюканье. Лицо горело. На ватных ногах я добралась до туалета, и только убедившись, что там никого, закрылась в дальней кабинке и позволила себе сдавленно закричать, уткнувшись в подтянутые к лицу колени.       Я не заслуживала всего этого. До вчерашнего дня я не делала ничего, за что можно было бы меня ненавидеть, но они невзлюбили меня в первый же день. Учитель поставил меня перед всем классом и предложил представиться и рассказать о себе, но я была так взволнована, что заученные наизусть слова вылетели из головы.       «Ну же, как тебя зовут?» — подтолкнул меня учитель.       «Аня», — выдавила я.       Одноклассники засмеялись.       «Анья, Ания», — передразнивали они, а я непонимающе смотрела на гримасничающие лица и хотела исчезнуть.       «Ну, все-все, хватит. Ее зовут Анна. Пожалуйста, позаботьтесь о ней», — протараторил учитель и указал мне на свободное место.       Да уж, они позаботились.       Прозвучал сигнал к началу занятий, но я не шевельнулась. Как я могла вернуться в класс? Мне было стыдно и страшно. Если раньше меня в открытую доставали только Минджи и ее подружки, а остальные предпочитали делать вид, что ничего не замечают, то теперь дело обстояло иначе. В любую минуту можно было ожидать чего угодно. Скабрезные шуточки бывших одноклассников казались теперь совершенно безобидными.       Я просидела так весь учебный день. Уйти из школы раньше не было никакой возможности, показываться на глаза кому-либо не было желания. Я слышала звонки и разговоры заходящих в туалет людей, и старалась не шевелиться, чтобы не выдать своего присутствия. Хотя это далось мне с трудом, когда кто-то закурил. Несколько раз дверь моей кабинки дергали и ругались на то, что она заперта. Когда в туалете никого не оставалось, я вставала, разминая затекшие ноги. Вскоре желудок начало крутить от голода, но я старалась не обращать на это внимания. Достав учебник корейского языка, который выдали на дополнительных курсах, я пыталась заниматься. Получалось из рук вон плохо, но учитывая обстоятельства, я хвалила себя за каждый мизерный успех.       Перед концом последнего урока я выскользнула из туалета и оказалась у выхода из школы как раз во время звонка. Ускорив шаг, я покинула здание и, всерьез опасаясь погони, поспешила к парковке. Мой водитель уже ждал меня.       Автомобильное кресло показалось мягким как никогда. Я пристегнулась и прикрыла глаза, наслаждаясь теплом и запахом салона. В рюкзаке завибрировал телефон. Нехотя разлепив веки, я достала его и обнаружила несколько пропущенных от мамы. Как я могла не услышать их раньше? Сердце опустилось. Конечно же, ее оповестили о моем отсутствии на уроках. Предстоял очередной непростой разговор, но я вознамерилась в этот раз, во что бы то ни стало, донести до нее, что происходящее со мной ненормально. Она любила меня, по-своему, но любила, а значит, должна была прислушаться.       С этим убеждением я оказалась на пороге дома и смело, как воин готовый к битве, вошла в холл. Меня встретили звуки музыки: кто-то играл на рояле в гостиной. Именно кто-то, не мама. Ее игру я узнала бы всегда. Скинув обувь, я прошла вглубь дома, никого не встретив. Рассудив, что родители, вероятно, с кем-то в гостиной, я направилась туда. Дверь была приотворена, открывая вид на небольшую сцену с роялем и часть огромного книжного стеллажа. Я потянулась было к дверной ручке, но так и замерла. Все страхи, опасения, надежды — все моментально выветрилось из головы. Невольно задержав дыхание, я залюбовалась человеком за инструментом.       Это был самый красивый мужчина, которого я когда-либо видела.