Часть 1

*** Фрирен знала, что это не может быть правдой. Знала, как знают те, кто прожил слишком долго, чтобы верить в чудеса. Но всё равно шагнула вперёд. Тёмное озеро лежало перед ней, неподвижное, как стекло, в котором отражалась не реальность, а её тень. Над горизонтом висела луна — мёртвая, бледная, словно вырезанная из кости, её свет был холодным, но мягким, как прикосновение призрака. Воздух был густым от тишины, такой глубокой, что она казалась живой, дышащей, обнимающей всё вокруг. Это место было знакомым. Не из памяти, не из карт, а из тех уголков души, где хранятся сны, легенды и обрывки чужих историй. Граница миров. Место, где время останавливается, а сердце замирает, не зная, биться ли дальше. И он стоял там. Гиммель. Он был таким, каким она его помнила. Высокий, с той самой улыбкой, что когда-то казалась ей слишком доброй для этого мира. Ветер, лёгкий, почти неощутимый, касался его волос, а лунный свет отражался в глазах, как в зеркале, где хранится всё хорошее, что когда-то было. Он смотрел на неё, и в его взгляде не было ни укора, ни тени боли — только тепло, как в те дни, когда они сидели у костра, и он рассказывал истории, от которых даже она, вечная, улыбалась. — Давно не виделись, — сказал он, будто она просто задержалась на час, будто не прошли годы, будто смерть не стояла между ними. Фрирен смотрела на него, и слова, которые она могла бы сказать, растворились где-то внутри, оставив лишь пустоту и ноющее чувство, которому она не могла дать имени. Он мёртв. Она знала это. Видела его тело, холодное и неподвижное. Стояла над его могилой, где трава уже начала прорастать, будто мир торопился забыть. Она помнила каждый момент, каждый взгляд, каждый его смех, что звенел, как колокольчик в тишине. Но сейчас он был здесь. Живой. Или… не совсем. — Ты не настоящий, — прошептала она, и её голос дрогнул, выдавая то, что она пыталась скрыть даже от себя. Гиммель улыбнулся, чуть наклонив голову, как делал всегда, когда она пыталась спорить с ним. — Может быть, — сказал он. — А может, и нет. Он сделал шаг к ней, и его отражение в воде колыхнулось, как будто озеро знало, что он не принадлежит этому миру. Фрирен не отступила. Она стояла, сжав кулаки, словно это могло удержать её от того, чтобы протянуть руку и коснуться его — проверить, здесь ли он. — Почему ты здесь? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно, но в нём всё равно дрожала нота, которую она не могла подавить. Гиммель посмотрел на неё, и его глаза, такие знакомые, такие родные, будто впитали весь свет луны. — Потому что ты всё ещё здесь, — ответил он тихо, и в его словах была не загадка, а простая, невыносимая правда. Фрирен нахмурилась, отводя взгляд. Она смотрела на озеро, на его тёмную гладь, где отражалась луна, но не она сама. Как будто её здесь и не было. — Это сон? — спросила она, и в её голосе скользнуло раздражение, почти детское, как в те времена, когда она спорила с ним о мелочах. — Может быть, — ответил он, и уголки его губ дрогнули в улыбке. — А ты всё так же пытаешься всё разгадать. Она выдохнула, почти сердито, но этот звук был больше похож на всхлип. Ветер пронёсся над водой, и озеро вздрогнуло, как будто реальность была хрупкой, как тонкий лёд, готовый треснуть под их ногами. — Ты винишь себя? — спросил он, и его голос был таким мягким, таким осторожным, что она почувствовала, как что-то внутри неё сжалось. Фрирен не ответила. Она смотрела на воду, на его отражение, которое казалось более реальным, чем он сам. Она не хотела отвечать. Не хотела признавать, что каждый её шаг, каждый день после его смерти был пропитан этим чувством — виной, что она не успела, не смогла, не сказала. — Фрирен, — позвал он, и в его голосе было столько тепла, что она не могла не поднять глаза. Он смотрел на неё, и в его взгляде была та же доброта, что и в самом начале их пути, когда они только встретились, когда он ещё не знал, сколько боли этот мир может принести. Её губы дрогнули. — Я… не успела, — прошептала она, и каждое слово было как камень, падающий в пропасть. — Не успела сказать тебе… Гиммель улыбнулся, и в этой улыбке не было ни капли осуждения. — Всё в порядке, — сказал он. — Я знал. Всегда знал. Её дыхание сбилось. Она смотрела на него, и в её глазах, обычно таких спокойных, таких холодных, как у того, кто видел слишком много, что-то треснуло. Что-то, что она держала взаперти так долго, что почти забыла, как это — чувствовать. — Но… — начала она, но голос предал её, сорвавшись на хрип. — Ты была с нами, — сказал он, и его слова были как объятие, как свет, что пробивается сквозь тьму. — Этого было достаточно. Фрирен почувствовала, как внутри неё рушится стена, которую она строила годами. Она хотела сказать что-то ещё, хотела удержать этот момент, но Гиммель посмотрел на горизонт, туда, где мёртвая луна висела, как напоминание о том, что всё имеет конец. — Тебе пора, — сказал он, и в его голосе была не команда, а просьба. Фрирен не двинулась. Она стояла, будто её ноги вросли в землю, будто она могла остановить время, если просто не сделает шаг. — Фрирен, — позвал он снова, и, когда она посмотрела на него, в его глазах была не только доброта, но и лёгкая, почти неуловимая грусть. — Живи. Мир вокруг задрожал. Озеро покрылось рябью, луна начала таять, как воск, и Фрирен, не думая, шагнула вперёд. — Гиммель! — крикнула она, протянув руку, но её пальцы прошли сквозь свет, в который он превратился. Он рассыпался, как звёзды, падающие в тёмную воду, и, прежде чем тьма поглотила её, она услышала его голос — тихий, как шёпот ветра, как эхо, что живёт в сердце вечно. — Спасибо, что помнишь меня. Она открыла глаза. Над ней было утреннее небо, ясное, с мягкими облаками, что плыли, как корабли по бесконечному морю. Она лежала на траве, и ветер касался её лица, принося запах земли и цветов. Мир был живым. Мир был здесь. А она была одна. Фрирен долго смотрела в небо, не двигаясь. Её грудь поднималась и опускалась, но дыхание было тяжёлым, как будто она только что бежала через века. Она не плакала. Не потому, что не хотела, а потому, что слёзы были где-то глубже, в том месте, где она хранила его — его улыбку, его голос, его свет. Наконец, она поднялась. Медленно, как будто училась ходить заново. Она посмотрела на дорогу, что тянулась вперёд, через поля, через леса, через время. И пошла. Не потому, что знала, куда идёт. Не потому, что у неё был план. А потому, что он просил её жить. И она будет. С его памятью в сердце, с его светом в глазах, с его тихим «спасибо», что будет звучать в ней до конца её бесконечных дней.