.

      — На сим всё. Буду рад более не видеть в наших краях по тому же поводу. Двери покошенного острога закрываются местным надзирателем со скрипом, оставляя юношу с небольшим заплечным мешком да истерзанными инструментами за спиной прямо у начала протоптанной дорожки, ведущей... куда-то вдаль. Вроде как в город. Всё-таки, несмотря на смягчение условий, его острог был на окраине, и в самом Морвейске, краю суровом, он бывал нечасто, и туда возили в конвое. Ярослав оглядывается несколько растерянно, но крепкие двери безучастно закрыты. Вздох, поправить лямку чехла с инструментом...       — Яра! Я-Я-Яра!! Чей-то отчётливый вопль нарушает идеалистическую тишину и сбор с мыслями. Голос отдалённо знаком, но и незнаком одновременно. Так его никто не звал в ссылке, да и зачем он понадобился бы кому-то, отпущенный по всем законам?.. Розовые глаза изумлённо и даже испуганно шарят по придорожной рощице и совсем скоро находят источник шума. И тут же хочется самому распахнуть двери острога и взвыть мольбами к главе, что согласен он и в Дозор, и в саму красную зону пойти служить. Но Ярослав стоит, будто прирос к земле, а голос и его источник становятся ближе — и не один.       — Яра! Ты чего же, не узнаёшь? Неужто ссылка совсем-совсем дурно влияет? Голос добрый и даже мягкий, дружеский, как и приветственный жест идущего молодого человека навстречу. За ним идёт грузная фигура, которую Ярик узнаёт и без дополнительных окриков. И оцепенение уступает место чистой ярости и обиде. Обиде за предательство, за пять лет, проведённых в ссылке в местах, забытых не то, что Архонтами, но и вообще всем миром. Сам по себе сжимается кулак и разжимается, когда острые полумесяцы ногтей впиваются в ладонь. Но он молчит, молчит, пока две фигуры не приближаются совсем близко. У двух чахлых берёз неподалёку хрипят взмылённые кони на привязи — видно, что те, кто пришёл за Ярославом, торопились изо всех сил, сами кони были налегке. Только когда двое подошли совсем близко, юноша едва кивает в знак приветствия.       — Яра, мы скучали! Неужели и правда... — трепещет молодой голос, но его почти сразу же заглушает басовитый второй, до того не звучавший.       — Я волновался, Ярослав. И на мгновение что-то давнее колет в сердце будто укором, да только тут же тонет в злобе, наполнившей всё живое в нём.       — О, правда, дядь Вась? — Ярик старается потушить сарказм, как может, но он льётся сочным ядом. — Волновалися? А чегой ж не навестили хоть разочком? Ужо до Морвейска доехать не смогли бы? Али весточку отослать, наш генерал ссылки незлобливый шибко, такое не таит?       — Яра, послушай... — первый человек, мужчина, годами не особо старше Ярослава, смотрит с некой смесью сожаления, вины и недовольства. — Мы приехали в Морвейск, как услышали, что тебя до сроку на свободу пущают. Стоим всем Ярило в городе, токмо тебя и не хватает. А до сего некогда были, в бегах были да пытались прознать, куда младшего нашего сплавили.       — Ого, Златик, да ты, неужто, в директоры Ярило выдался? — а голос тянет сарказм. Василию не нравится, но жестом Златослав даёт понять, что вести разговор сейчас будет он.       — Прежнего батька нашего лета канула... Посему я взялся. Нам многое нужно обсудить, давай ужо в балагане родном обсудим, не у дверей тюремных ж ошиваться, як неприкаянные, — и выдаёт неловкий смешок.       — Родном?.. — и снова ногти до побеления вонзаются в свою ладонь. — Братец Злат, али хиличурл тебя спутал? Не ты ли всё шипел, что я дитё неразумное, и более со мной мороки, нежели толку? Али не припомнишь словечки сестрицы Яси, что говорила мне пропасть пропадом с моей мамашкой? Златослав хмурится, скрещивая руки на груди, но в диалог вступает Василий.       — Но Ярослав, ты всегда был для меня что сын родной. Ужо не припомнишь?       — Дядь Васька, тебе б помолчать, — и гнев юноши выметается, сдерживаемый пятью годами, одиночеством и бессилием. — Коли я что сын родной тебе, неужто не мог справиться обо мне ни разу? Не такова сложна затея, узнать, куда послали меня за вас всех, за весь Ярило, если ужо так дорог был! Да сдаётся мне, что ни к Бездне вы не стали бы меня искать, да токмо таланты мои вам звонкой морой служат, а такого кадра по всей Снежной с огнём не сыщешь, а? Чего ж глаза ведёшь, а, Злат?! А ты, дядька, немногим лучше! Знал ж ты, окаянный, знал, что хотят подставить наивного молодняка, который поперёк горло им был, да молчал?!       — Ярослав, это не...       — Да Бездны с две я слушать буду вас всех! — и Ярослав распаляется, его трясёт, и инстинктивно, дабы не кинуться в бой, он сжимает в руке лямку заплечного мешка. — Опять играть в семью вздумали, коль нужда возникла?! Не тошно ль самим?! А ты, дядька? Учил меня благородству да высоким помыслам, а сам? А сам?!       — Ярослав, да я ни слухом ни духом о ссылке не ведал, покуда...       — Да ужель, не ведал! А знаешь что, дядька?!..       — Яра, да оклемайся ты, Бездна тебя забери! — а вот уже теряет равновесие Златослав, и очень невовремя. — Ты...       — Ага, я, Ярослав, и более не часть вашей шайки лицемеров! Уж не припомню, сколь пытались меня в городах оставлять одного, мальчонку мелкого! А как хаяли меня, думая, шо сплю али ушёл по делам! Верил ток дядьке... — и поднимается невинный взгляд, полный искренней обиды, на хмурого Василия. — ...да и тот, негодный, с вами якшался. А ещё посмел сюда приехать, ага, как же... надумали заманить обратно, да токмо видал я весь Ярило в Бездне. Идите вы все... Ярослав отталкивает протянутую руку дядьки и, отвернувшись, уходит тропкой в рощицу вглубь — дальше от усмирившихся коней, от участников балагана, пытавшихся ещё что-то объяснить и рассказать. Златослав, полный своей обиды, пытается догнать, но крепкая ладонь Василия на плече удерживает его. "Пущай идёт, нечаво держать супротив воли... Юнец ведь в чём-то да прав, и тебе теперь расхлёбывать. Да токмо чегой на меня обозлился... впрочем, обида его гложет. А чего ж ты ждал, Златка, коль и впрямь мальца подставил? Теперича ищай умельца инструментного, чего косишься злобно так?.." — бурчит беззлобно дядька, когда возвращаются они к коням, наблюдая, как отдаляется неказистая фигурка в деревьях и исчезает вдали. Эту дорогу Ярослав припоминал — ведёт вдоль острога и прямиком к Морвейску вместо окольной широкой дороги, которой и добрались сюда Златослав с Василием. К Бездне и весь Ярило и вообще Снежную, будто вмиг ставшую чуждой, как закрылись двери острога. Границу он пересекает, напросившись в торговый караван, и на его пути лежит такой свободный и привольный город Мондштадт.