Кошмар после смены

Утро началось как обычно — с раздражения. Быков мрачно пил кофе, сквозь зубы матерясь на разбавленное молоко и погодные условия, которые напоминали ему о предстоящем дне рождении своей жены. И вдруг — грохот. Из ванной. Он дернулся, пролив кофе на халат, и поморщился: — Да чтоб тебя... Опять эта долбаная штора… Пауза. Ни криков, ни стона. Значит, никто не сдох. Ну и хорошо. Или не хорошо, но главное — не его проблема. — В жопу это, — пробормотал он и вышел, хлопну в дверью. *** Вечер. Ключ провернулся в замке, как будто знал — сейчас будет жопа. Быков снял куртку, швырнул сумку на тумбочку и замер. Из ванной доносился звук. Сначала — вроде бы журчание. Потом — металлический скрежет. Потом... непонятные, настойчивые, ритмичные удары. Брови Быкова поползли вверх, как давление у гипертоника на планёрке. Он распахнул дверь и застыл. Глеб, с абсолютно сфокусированным выражением лица, стоял в ванной. В одной руке — та самая палка от шторы, в другой —... ну, ладно, вторая просто помогала. — Ты чё, блядь, делаешь?! — голос Быкова был громким, как дефибриллятор на максималках. Глеб подскочил, чуть не навернувшись в ванну. Палка отскочила в стену. — П-проверяю устойчивость конструкции… — пробормотал он, краснея. — УСТОЙЧИВОСТЬ?! Это штора, а не мать твою, мост в Крым! Ты чё, совсем охренел, обезьяна недоразвитая? Глеб смущённо отступил, зажав руками переднюю часть пижамных штанов. — Я просто… ну, она упала утром… я хотел повесить... — Повесить он хотел. Повесить надо будет тебя, если я ещё раз услышу из ванной эти стоны сантехнического онаниста! — гаркнул Быков. В коридоре раздались торопливые шаги. На пороге появилась Кисегач, встрёпанная, с телефоном в руке. — Что происходит? Почему орёшь на весь дом? Быков ткнул пальцем в сторону ванной: — Настя, смотри, что твой несмышлённый орангутанг делает в нашей ванной! Это что, семейная традиция у вас — трахаться с предметами интерьера? Настя на секунду застыла, потом зажмурилась, выдохнула и устало произнесла: — Андрей, ты опять орёшь так, что соседи думают, что у нас тут хирургическая казнь. Глеб, ты... ты хоть полотенце на себя накинул бы. Глеб посмотрел вниз, будто только сейчас осознал, что стоит в чём мать родила. Лицо приобрело цвет помидора в июле. Он шаркнул назад, но Быков уже не слушал. — Всё. Конец этому цирку. Сгинь! Вон отсюда, пока я не всадил тебе эту палку... туда, где солнце не светит! — Андрей... — попыталась вмешаться Настя, но было поздно. Хлоп! Дверь парадного захлопнулась. В подъезде, поскальзываясь на плитке, опустился на ступеньки голый, как в день его рождения, Глеб. В руках — проклятая палка от шторы, которую он теперь ненавидел больше всех школьных учителей вместе взятых. Он вздохнул. Где-то на пятом этаже хлопнула форточка. Снизу донёсся лай собаки. Над дверью моргала лампа, будто дразня: ну и кто теперь у нас гений инженерии? Глеб поёжился от сквозняка, прижал к себе палку и пробормотал: — Вот бы сейчас умереть и переродиться... шторкой. Её хотя бы уважают. Он вздохнул глубже, и, как в лучших традициях трагикомедии, заплакал... но исключительно внутренне. Всё-таки, гордость у Романенко была. Хоть и голая. Конец.