Часть 1

      Нежно-серебристый лунный свет тонкими полосками пробивается сквозь задёрнутые кремовые шторы детской. За окном слышится хлопанье крыльев какой-то ночной птицы, шарканье чьих-то шагов по подъездной дорожке перед Даунтоном и едва уловимое умиротворяющее стрекотание сверчков.       Я смотрю на малышку Сибби не отрываясь, стараясь запомнить каждую деталь, каждую чёрточку на её милом кругом детском личике, хотя такие старания в моём случае излишние. Я итак никогда не забуду, как выглядит моя доченька.       А вот она узнает обо мне из рассказов Тома, папы, мамы, бабушки, Эдит и, может быть, даже Мэри, но вряд ли мой образ, собранный подобно мозаике, сможет отпечататься в её головке также прочно, как в моей — навечно запечатлелась она вся, целиком и без остатка.       У ночи равные права с днём. И равная с ним же длинна. Но для меня эти часы, — что после полуночи, — пролетают необыкновенно быстро. Чем сильнее я хочу раствориться в моменте — тем, кажется, безжалостнее Время ускоряет свой бег…       Именно поэтому нельзя тратить ни одного драгоценного мгновения.       Приблизившись к детской кроватке, слегка наклоняюсь, рассматривая Сибби ещё внимательнее, чем до этого. Касаюсь её волос пальцами, в ласковом жесте скользя по нежному лобику и скулам, зная, что девочка никогда этого не почувствует, не боясь потревожить её спокойный сон…       Всё моё существо наполняется тоскливым ощущением, у меня давно уже нет телесной оболочки, я — призрак, но при каждой встрече с дочкой у меня словно вновь есть сердце, от которого к её сердечку идёт внешне тонкая, но по своей сути очень мощная цепь, которая натягивается, причиняя боль.       Мне хочется чтобы родная кровиночка знала, что я никуда не делась, что я всегда и навечно рядом, что я наблюдаю за тем, как она растёт, каждую ночь напеваю ей колыбельную и отгоняю любые кошмары…       Хочется, чтобы она ощущала мои прикосновения, объятия, чувствовала мои по-матерински нежные поцелуи, которыми я осыпаю её щёчки, носик или тоненькие хрупкие пальчики…       За возможность хотя бы раз сделать эти мечты реальностью я бы заплатила какую угодно цену. Но такая цена мне неизвестна. И если бы я, как раньше, могла плакать, то в такие моменты мои слёзы лились бы неиссякаемым потоком.       Но слёз нет — есть только тоска, печаль и необъятная нежность. Этот своеобразный коктейль, бурлящий внутри меня.       — Моё солнышко, моя отрада, моя красавица, моя принцесса… — никто не услышит меня, но я, повинуясь единению момента, всё равно шепчу, как если бы мой голос мог разносится по этой уютной комнате, — Если бы ты только знала, как сильно я тебя люблю, — касаюсь сползшего с плеча девочки одеяла, предсказуемо не в состоянии его поправить — просто делаю это по инерции.       Я замираю, склонившись над кроваткой дочери, и мне кажется, что проходит только жалкий миг, прежде чем рассвет золотисто-румяными лучами начинает весело стучаться в окно и солнечными зайчиками прыгать по оконному стеклу, а с улицы доносятся первые голоса…       Медленно отхожу назад — в угол комнаты, в сгусток темноты. Я ни за что и никогда не причиню вреда моей маленькой Сибби и уничтожу любого, кто посмеет стать причиной её первых слёз или боли, но Господин Рассвет и Солнце всё же относят меня скорее к обитателям сумрака чем к своим подданным и каждое утро прогоняют, заставляя уходить…       И я ухожу. Под негромкий скрип открывшейся двери и ласковый голос нянюшки, спешащей пожелать моей малютке доброго утра и объявить, что после завтрака она сможет встретиться в гостиной со своим папой…       Я ухожу. Ухожу, чтобы под покровом ночи снова вернуться и занять своё место ангела-хранителя возле постели моей дочери.       Материнский долг, как и материнская любовь, бессрочны.