Часть 1

Дин снова и снова поскальзывается в вязкой темной жиже, силясь выбраться из мелкого бассейна. ⁃ Что это, господи? Грязь? Глина? ⁃ Смола, — до боли родной голос звучит тихо, почти умиротворяюще, эхом раскатываясь по сумрачному безмолвию мрачного места. ⁃ Сэмми? ⁃ Да, Дин. Под вспыхнувшим вдруг лучом света совсем неподалеку Дин видит брата — он одет в безупречно белый костюм, однако бос. Детали странно бросаются глаза — ступни сплошь покрыты той же липкой субстанцией, которой заполнен бассейн, где выброшенной на берег рыбой барахтается Дин. — Помоги мне, Сэмми! — Дин тянет руку к брату, но пространство так странно сужается и расширяется в мгновения, что Дин понимает — он не сможет дотянуться, как ни старайся. Сэм только молча качает головой, не разрывая с братом зрительный контакт: — Каждый сам за себя, Дин. Каждый теперь сам за себя. Ошеломленный, старший Винчестер на миг замирает посреди влажно чавкающего черного месива, и тут же замечает, как уровень жижи становится немного, но выше — вязкая жидкость теперь достает до колен. — Сэмми, — он старается удержать равновесие, но ноги все равно разъезжаются, и Дин ухает в самую глубину — стоя на коленях, он чувствует, как чернота подступает к грудной клетке, мешает дышать. — Дин, ты заслужил. Так выглядит твой персональный ад, братишка. Ты же понял, где ты, да? Или не узнал? — улыбка до того обаятельная, что дрожь несоответствия морозом продирает позвоночный столб. Нет ни криков, ни плача, ни стенаний в звенящей темной тишине. Здесь существует только мерное тиканье часов — ласковый набат, бьющий по нервам откуда-то сверху, из багровой клубящейся тьмы. — Немного видоизменился с прошлого раза, — Дин маскирует липкий ужас за показной бравадой. Как всегда, так на него похоже. Сэм в ответ улыбается одними губами: — Я его немного модернизировал, знаешь ли. При Кроули тут все как-то… лишилось смысла что ли. Сплошные бумажки и никаких мучений, одна лишь графичная показуха в стиле Данте. Скукота. Дин поднимает голову — над ним, в бордового цвета небе, больше похожем на зарево пожара, кружат странного вида огромные птицы — их крылья обуглены, а истлевшие давно тела странно вытянуты. Они пронзительно и тоскливо кричат — так, что у Дина внутри все сжимается, хочется поскорее прижать вымаранные черным пальцы к ушам и заставить их замолчать. — Ты догадываешься, почему ты здесь? — Что-то не припомню, чтобы мне присылали письменное приглашение с объяснением причины, — он кое-как встаёт, с усилием вырываясь из липких, будто живых, объятий. — Это потому что ты нас во все втянул. Дин, Апокалипсис — твоих рук дело, ты знал? — рука Сэма машинально гладит воздух, и через мгновение под его длинными пальцами материализуется уродливая морда адского пса. Он Дину совсем не рад. — Что ты несешь, Сэм! — Не приедь ты за мной в Стэнфорд, ничего бы не было, ты же понимаешь? — недобро ворча, псина медленно идёт по направлению к наполненному смолой резервуару. — Я не мог без тебя! — он слышит, как за его спиной материализуется из воздуха второй пёс. И третий. И ещё. И ещё. — Зато я без тебя мог. Больше тебе скажу: мне нравилась жизнь без тебя. Я был счастлив, — Дину хочется, чтобы он замолчал. Он — кто-то другой, но не его брат. Его Сэмми не может такое сказать. — Замолчи, — едва слышно. — Ты лжешь, — уже громче. — Ты — не Сэм! — кричит он, и Сэм напротив улавливает обертона неуверенности, подцепляет ее своим аккуратно наманикюренным когтем и начинает, смакуя, разматывать: — Ты просто боишься признаться, что я — это действительно я, — Дину кажется, что Сэм разматывает не нить разговора, а его собственные кишки. Он не может пошевелиться от охватившего его дикого страха, а смола потихоньку добирается до пояса. — Ты всю жизнь жил для кого-то, Дин. Ты по-глупому распылялся на всех, кого ты любишь, но задавался ты когда-нибудь вопросом — любили ли они тебя в ответ? Нужен ли был им ты? — растерянность, медленно линяющая в гримасу боли на лице старшего брата заставляет Сэма только грустно улыбнуться в ответ. — Ты даже предположить такого не мог, правда? Любил ли тебя отец? — Не смей! — птицы в вышине испуганно кричат в унисон. — Или ты был просто нужен ему — как солдат, как прилежное пушечное мясо, не способное самостоятельно думать и принимать решения, а? — Нужен ли ты мне? — во взгляде Дина столько неприкрытой мольбы, что Сэм не может не усмехнуться — он определенно получает удовольствие от разговора. Дину кажется, что его грудь вновь трещит под когтями адских псов — вот только на этот раз эти раны никогда не затянутся. — Сэмми, не надо, прошу, — Дин знает, что скажет Сэм в безупречно белом костюме, и он лучше захлебнется, чем услышит то, что тот приготовился сказать. Адский пёс роняет слюну в каком-то метре от его искажённого страданием лица. — Дин, не мы созависимы, брат. Это ты целиком и полностью зависишь от меня, потому что без меня тебя просто нет. Ты не существуешь как особь даже для самого себя, потому что у тебя нет смысла жизни, если меня нет с тобой рядом. Он провожает взглядом поднимающийся уровень смолы в яме, где неподвижно стоит его брат, а затем продолжает: — Дин, да ты и сам ведь уже знаешь ответ на вопрос. Он риторический, Дин. Ты же знаешь, что такое «риторический», а, солдатик? Дин молча кивает. Псы, кружащие вокруг, глухо ворчат, а Дин отстраненно провожает их темные туши глазами. Во рту горько, челюсти сводит, а пылающие красным глаза вокруг расплываются, превращаясь в адскую гирлянду. Тело напрягается и каменеет, когда смола начинает сжимать горло, но Дин Винчестер не находит в себе сил даже шелохнуться, чтобы оттянуть неизбежное. Под мерные вздохи невидимых часов он смотрит и смотрит на брата — и пусть это закончится вечной тьмой вокруг, но он хочет, чтобы Сэмми был последним, что он видел. Чёрная жижа затапливает рот, стремится вниз по пищеводу, устремляется прочь по венам, и Сэм исчезает из виду навсегда. — Сэм! — Дин кричит изо всех сил измученных лёгких, подхватываясь в постели на липких от холодного пота простынях, -Сэмми! Сэм! — Я иду, Дин, — раздаётся из соседней с ним комнаты, а вслед — привычный шорох покрывала и шаги по коридору. Дин вглядывается в темноту, и чувствует, как сердце его болезненно сжимается, потому что к шороху шагов брата примешивается странный, едва слышный хлюпающий звук.