Осколок-6

Едва снова заслышав знакомое «чух-чух», Мишка чуть не заорал, испытывая дикое желание спрыгнуть нахрен с этого поезда сурка какого-то! Он физически уже не выносил, не вывозил. Страдающий мозг взрывался, пока от сводов черепа продолжал, отражаясь, биться мерный стук колёс. Впрочем, его зашедшееся в панике сердце их перепрыгивало по громкости. Ну, что на этот раз с*ка-мироздание ему подкинуло, а?! Какой квест, бл*дь?! Ведь прошёл же, кажется, все возможные варианты, начиная с выкручивающего разум бешенного чувства вины, заканчивая вспыхнувшей и прогоревшей добрых пару лет ненавистью от Андро; даже до Аннушки, невозможно-прекрасной, добрался. Судьба точно издевалась, подкидывая ему такие полусказочные сценарии, когда он был готов опустить руки. В этот раз как изгалится, а? Сколько можно?! Он же уже понял всё: каким мудаком был, что не ценил, не заботился, задвигал и вообще… всё! Миша всё понял. Пожалуйста, ну, пожалуйста, хватит! Но, даже ещё не разлепляя век, понял, что напрасны мольбы, ё-моё. Кажется, он и с широко закрытыми глазами чувствовал направленный на него в неверии тускнеющий взгляд синих глаз. И точно — распахнув глаза, наткнулся на слишком знакомую картину. От которой теперь, сколько бы не пришлось прожить ещё — не избавиться. И у него сил что-то сделать не было. Моральных, не физических… Особенно, когда в памяти так свежи обвинения Андрея, что уж лучше бы дал помереть! Двигаться мог, сил не было, словно батарейки совсем выдохлись. И не хотели дальше во всем этом участвовать. А действовать всё равно надо было — парней по-прежнему рядом не было, а кровища из распоротой руки хлестала будь здоров. Снова проживать варианты, где Княже умер было бы невыносимо… Тут хоть побороться как-то можно было, верно, да? И Горшок заставил себя действовать. Руки уже, казалось, жили своей жизнью: ухватить, зажать, перевязать. А в голове мелькает заполошная мысль — а не слишком ли поздно? Вдруг, промедление его, когда он взывал к высшим силам, обернётся очередной смертью Андрея? Невыносимо вновь жить и, возможно, весьма долго… До новой попытки. Вот же бл*дство форменное! Сценарий опять же катится по своим рельсам. Действующие лица, в лице Яшки, Балу, Гордея, прибывают как по расписанию. Чух-чух, а чего вы хотели, Михаил?! Пересмотреть легендарный День Сурка не желаете, м-м?! Впрочем, что толку… У него нюанс совсем другой. И замес покруче, ё-моё. И побезнадёжнее. Вот Балу перехватывает футболку, что рану зажимает. А Миха отшатывается — всё, больше он здесь ничем не поможет. А может и вовсе… Ведь, как ни крути, чтобы он ни делал, в каждом чёртовом осколке проклятого кривого зеркала — он проигрывает. Жизнь ли Андрея, дружбу ли, счастье ли своё… Цугцванг. Выхода нет. Дно. Вот оно. Он заполошно дышит, чувствуя наворачивающиеся слёзы. Снова наваливается отупение. В этот раз он даже рад этому — механически подчиняется, даёт себя увести. Выпад из реальности — это передышка. С учетом того, что Миха несётся по бесконечному замкнутому кругу — это почти подарок. Жаль только — недолгий… И после, скорее всего, будет новая порция боли. Интересно, а на каком кругу Горшок перестанет реагировать и ему станет пофиг? Случится ли это вообще?! Что вот умер Андро, ну и х*й бы с ним. И представить страшно, ё-моё. Мозги неохотно ворочаются. Это наказание — точно… Но это не значит, что неведомым с*чностям удастся сломить его дух. Может, только того они и ждут, а? Не дождутся. Миха будет барахтаться, как та лягушка из сказки, которую бросили тонуть в молоко, а она взяла и сбила лапками масло, тем самым оставшись в живых. Да — Горшенёв будет бороться. Сейчас только немного отвиснет… И в бой. Может, хоть где-то будет снова счастье, у них, а? У Аньки же всё, хочется верить, нормально. У Андрея с прошлой реальности тоже есть шансы! Да и в предыдущих — Князя помнят, Король и шут на слуху… Не всё же бесполезно, да? А поезд всё едет и едет. Мишка качается на волнах отупения, попутно пытаясь переубедить самого себя, замотивировать — найти силы снова лететь… Получается не особо, но всё лучше — апатии — решает он. И отрешенно слушает вернувшегося Балу. Шурик ничего нового не сказал — увезли в больницу в Ангарске. Гордеев велел ехать в Иркутск. И снова-здорово: милиция, ложь, которую Горшочек не развенчивает, поскольку тюрьму уже проходил, и это путь не к искуплению, увы, а в никуда… Затем странные взгляды всех парней, номер, разгром. Пару раз мелькает мысль: вон тем осколочком резануть себя посильнее. Не убить — так хоть равноценно Андрюхиной травме руку разворотить. Глупо, но, может, хоть так немного полегчает. Хотя… Два инвалида в группе — это перебор, наверное. И Князь, поди, только сильнее злиться будет. Решит, что он так от него внимание на себя перетягивает, ё-моё. Вариант же с резануть посильнее да отправиться в пустоту — тоже не прокатит. По крайней мере, потому, что, видимо, что-то да есть. Иначе, где сейчас он, по каким Вселенным его так кидает?! В любом случае планам приглушить, пусть ненадолго, боль душевную физической мешает неотрывно присутствующий рядом Балу. Что-то, видимо, настолько он страшное в глазах Михиных видит, что даже в туалет они теперь заходят вместе. Санька, кажется, ничего не смущает в этом. А вот потеря Горшка пугает и смывает и грани приличности, и личные границы, которые и раньше-то у них размытые были, а теперь и вовсе. Мишка бы, наверное, чуток поревел и пометал, если б сейчас ему не было на это так пофиг. И рвал, и метал он раненным зверем совершенно по другой причине. Больно. Слишком больно внутри. И ничем это не лечится. Он закрывал глаза, отчаянно пытаясь воззвать к образу Аньки… Хоть где-то всё было не так паршиво. Интересно, как там она? Хватило ли его двойнику внушения, или же этот идиот совсем клинический и всё ему трын-трава по пеньку на баяне?! Если он снова всё похерит… Жаль, нельзя вернуться и настучать по черепушке. Вообще, жаль, что нельзя вернуться… Да, не его это Княже. Как, впрочем, и все остальные. Своего он даже не похоронил. Не оплакал как следует. Сразу его мотнуло в развороченный тамбур. Где были другие Андреи. Похожие, тоже родные, но не полностью его. Увы. И не догнать ему никогда того самого. Потому что тот поезд ушёл. Безвозвратно. Мысль эта сводит с ума. И, чтоб хоть как-то спастись мыслями, он тянется к тому единственному осколку, где испытал нечто, похожее на счастье… Которого не заслужил. И тем не менее… Оно поддерживало на плаву. Во сне растрёпанная Анька резво гонялась за ним по квартире с выпученными глазами в смешном фартуке и со скалкой наперевес, называла дураком и потрясала в воздухе кулаком… Кажется, даже догнала, но просыпался Горшочек всё ж с улыбкой, которая тут же завяла, стоило ему вспомнить, в какой точке невозврата он сейчас.

***

А наутро парни, предварительно позвонив Гордею, собираются в поход куда-то там на Байкал. Миха вспыхивает моментально, разгон от «они помочь стараются» до «а не ох*ели ли они» чуть ли не секунда. Ну, в самом деле! Тут друже в больнице валяется (хорошо, если валяется, а не откинулся уже — не известно ж!), а они, даже не сообщив, что с Князем — а ведь сказал же им что-то Гордейка-то — собираются и сами свалить, и его утащить. Ну, не черти ли, а? Как следует прооравшись, попутно едва не заехав в ухо Леонтьеву (а руки чесались ещё с той истории мутной с Аннушкой, пусть и не совсем тот это Лось, но осадочек остался и растворяться не желал!), правды-таки допытывается. И теперь уже не знает, что делать с правдой этой. Потому что, формально, Андро жив. Но не очухивается. Лежит такой себе, Спящий красавец, и врачи не принцессы же — разбудить не могут. Да и реальность, даже Мишкина оскольчатая, в сердце стеклом впивающаяся, совсем на сказку не похожа. Кома. Страшное и короткое слово. Вообще, все самые страшные слова очень короткие — гроб, смерть, ад. Теперь и вот это к ним присоединилось. Горшок, видимо, их коллекционирует теперь. Мишке очень хочется, чтобы хоть один раз, хоть в каком-то осколке всё произошедшее оказалось страшной сказкой, кошмаром ночным. Ну, хоть где-то же в необъятной Вселенной существует вариант, где он в этот чёртов тамбур вообще не заходил? А ещё лучше — на поезде том не ехал. Тут Горшенёв себя одёргивает — этак он договорится до «самое хорошее — никогда Княже не встретил». Может, и хорошее — для Андрюхи. А вот Горшочек-то без друга и не может, и не хочет. Никак. Совсем. Пусть эгоистично, но это правда. Врать себе он не станет. Больше нет. Но, конечно, всё здесь оказывается реальным. Настолько, насколько может быть реально в его спятившем мирке. Кома — и врач говорит, что надо верить, что мозг жив и какие-то шансы имеются. Задвигает что-то о том, что вера и не такие чудеса выделывала. Чуть ли не мёртвые возвращались, а Андрюха не мёртвый — просто… не приходит в себя. Кома — а Миха слишком устал, чтобы бороться. И конца-края этому нелегкому пути не видать. Конечно, он же в зачарованном круге, а если точнее в толкучке из стеклышек в калейдоскопе. Кома — и выхода у него нет, сколько бы ни пришлось здесь провести — он будет стараться распутать паутину бессознательности, словно бы накрывшую его Княже. Выхода нет, выбора тоже. Не Мишка решает, когда уходить на новую попытку. Будет ли это пара часов, дней или же лет. Всё равно сейчас он здесь. И ему остаётся только бороться. Даже если отчаянно больно внутри. Даже если всё бесполезно. Слово «бесполезно» первые месяцы никто не произносит. Все ждут, что Андрюха сможет. Все, кроме врачей. Они заметно поменяли риторику после первого «золотого» месяца. И все же его перевезли в Питер, в хорошую клинику. Целый научный институт. Мишка не жалеет сил своих — концерты один за другим — лечение всё ж получается не бесплатное. Хотя и должно, вроде как, таким быть. Приглашаются на частные консультации самые именитые профессора. Но и они не могут обнадежить. Никто не может. Уже зима истекла, а он всё в коме. Против статистики не попрёшь. Шансы тают, как снег. А врачи всё чаще в один голос говорят: слишком долго — Андрей от потери крови уже в скорой уходить начал, долго не могли вернуть. Вот и «ушёл» далеко, настолько, что не может отыскать дорогу назад. Может, тоже блуждает там среди осколков типа Мишкиных, хотя нет… Бр-р… Такого бы не хотелось точно. Пусть будет их сказочный мир, во. И, видать, ему там неплохо, раз назад не спешит, ё-моё. Какую-то мозговую активность же ловят… Ну, или просто так бывает. Люди редко, но лежат в подвешенном состоянии годами. Это дорого, хлопотно и почти всегда бесполезно. Но исключения встречаются. Про них-то Миша ныне с жадностью и читает, почти что коллекционируя вырезки из газет. Только то и остаётся. Врачи больше не дают шансов. Но и не говорят, что бесполезно. По крайней мере ему, Мишке. Другим, может, говорят — Горшенёв иногда видит странные переглядывания друзей. Всё чаще ощущает, как на нём смыкается, жаля, чужая жалость. Тоже… Нашли кого жалеть, знали же ведь… Все парни знали, хоть и никогда об этом вслух не говорили, что тогда произошло.

***

Он и не заметил, как в этом осколке вся жизнь превратилась в перемещения, больше напоминающие короткие перебежки, между репетициями, больничкой и концертами. Даже из палаты уже не выгоняют. Даже ночью. Скорее всего, просто сочувствуют ему. Но Мише хочется думать, что они всё же надеются на пресловутое чудо. А раз так — Андро нужен кто-то, кто в него верит. И Миха продолжает верить. Должен же в этом треклятом и всё продолжающем его живьём резать осколке быть хоть какой-то смысл… Кто-то просто проверяет его терпение! Да, точно, так и есть… Но с каждым прожитым днём убеждать себя в этом становится всё сложнее. Горшенёв отчаянно искал хоть что-то, за что можно было зацепиться, поскольку его собственный внутренний стержень истончился… Но и кирпичиков для его укрепления извне он так и не нашел. Хотя искал, видит ктулху. Он даже до церкви ближайшей дошёл. Постоял, раздумывая. Но не зашёл — не верил, что там есть кто-то, нечто высшее. А раз так, лицемерить не захотел. Безусловно, что-то этакое есть, иначе бы его тут не было, но уловить эти ощущения там, рядышком, у него не получилось. Лучше уж было то немногое свободное время провести рядом с Андреем. В больнице. Потому что только там теперь и может существовать его Княже. Точнее его оболочка… Мысли об этом всё чаше душу лихорадили. Что немногим это тёплое тело отличается от окоченелого, виденного им в нескольких осколочках. Точнее в чём-то оно дарило ощущения даже хуже. Этакая двойственность. Вроде бы, он тут, с ними, и в тоже время, до него не докричаться, хоть ты прямо в ухо в матюгальник крикни! А ещё надежда эта тлеющая, сыт которой ты не будешь. Так и проходят беспросветные дни, складываются в недели. Недели превращаются в месяцы. Проходит зима, весна, лето. Горшок не замечает практически смены сезонов. Он и на улицу-то выходит только по делу. Друзья пытались его куда-то вытащить, но безрезультатно. Миша когтями вцепился в своё право на… скорбь? Выходит, так. Не мог он чисто физически ни развлекаться, ни делать хоть что-то ещё. Потому что это было… Лишено смысла. Всё, кроме концертов — они нужны, чтобы заработать деньги на больничку. Теперь весь мир его умещается в одной палате, в которой нет времен года. Но странно — это маленькое помещение единственное, что кажется настоящим. И цветным. Всё, что вне — бессмысленное, тёмное, тусклое. Но временами в этом мире становится очень тесно и душно. Особенно, когда приходят родители Андрея. Сколько бы ни было осколков реальности — смотреть в глаза тете Наде или дяде Сереже по-прежнему больно. Стыдно, и невыносимо, что сказать ничего нельзя, что приходится опускать глаза и лгать, но… Для Князя так лучше. Когда Горшок здесь и может помогать. Хотелось бы верить, что помогать, да. А не продлевать агонию… Чёрт возьми! Как же это всё сложно. Особенно сомнения закручивают в свой омут, когда приходят они. Родители. Впрочем, те бывают не каждый день — произошедшее основательно потрепало их, заставило стремительно постареть, здоровье тоже покатилось вниз. Они приветливы, хотя это скорее вежливость больше — внимание, конечно, полностью сосредоточено на сыне. Мишка во время таких визитов обычно выходит продышаться — чаще всего просто сидит в коридоре или на улице. Едва замечая, где он находится, что он вообще. Главное, что хоть там ненамного больше воздуха, но хватает, чтобы перевести дух. И вот в один из таких дней там-то, на сыроватой после дождя скамеечке — негласной «курилке» — и находит его Шурка. Подходит неслышно своей кошачьей поступью. Садится рядом, молча закуривает, так же молча протягивает пачку Горшку. — Гаврила, — негромко начинает увещевать спустя две-три затяжки, — иногда надо отпустить. — Чё? — тут же вскидывается Миха, чувствуя, как что-то угрожающее надвигается на него. На всю его сущность, ё-моё! — Андрею не помочь, — слова ранят не хуже лезвия, — мы все всё понимаем, но… Так мы вскоре и тебя потеряем. Ты не живешь даже, существуешь на износ. Андрей бы, наверное, не оценил. — Вот пусть мне сам об этом и скажет, — Мишка знает, что Балу прав. Во всём. Князев из осколка в осколок продолжал его покрывать. Даже там, где злился неимоверно. Потому и этого самоуничтожения бы не одобрил — да. Обозвал бы как-нибудь покрепче, тихо проговорил, как его ненавидит, но убиться б не дал. Знает он это. Но не может согласиться. Отсюда и вырывается это детское заявление, а потом Горшочек прибавляет совсем угрюмо: — Ты не знаешь всего, — и это он сейчас даже не про осколок, а про то, какой это у него по счёту осколок. — Больше, чем нужно знаю, — Балу даже не злится, хотя зубы сжимает покрепче. Значит точно — прав Мишка, и тут парни догадались, но его не сдали. — Больше, чем хотелось бы. И мне всё равно не хотелось бы потерять всех друзей. Странно, но вот от этой спокойной, очередной, к слову, реакции у Горшенёва всё внутри полыхает. Почему Шурундель этот хренов, если знает всё, не обвиняет? Почему в каждом бл*дском осколке молчит и принимает?! Он же таким образом тоже Андро предает. Кроме, разумеется, того, что и так не верит в пусть даже слабую, но возможность выбраться для Князева из этого хрустального гроба. Чем не предательство, а? Признать, что у их бесконечной истории такой вот бесславный конец, где один друг угробил другого… Или же Санёк просто реалист и не хочет, чтобы гробов стало два? Скорее всего, но всё равно внутри всё горит. Не оттого ли, что, может, самому Горшенёву будет легче, если кто-то хоть скажет уже в этой реальности, что это его вина? И что он должен мучиться, и вся эта полужизнь — заслуженно. Однако ж, нет. Сочувственные все, что аж тошно. Понимающие. Да нихрена они не понимают, ё-моё! И сотой доли его боли, чтоб их… Как же ему тошно от всего этого. И собственная кислая рожа тоже не радует! Не желая слушать уговоры и доводы, наверняка, логичные, Мишка срывается с места и бежит, тщетно пытаясь отдышаться. Так себе способ выбрал. Не получается. Давненько он не прогуливался, а сейчас вот — не просто гулял, а бежал, куда глаза не глядят. Удивительно, как снова под машину не попал. Ну, видно, не вышел ещё его срок, да и двум одинаковым смертям не бывать — мироздание в его отношении проявляло редкостную фантазию. Так что Горшенёв бежал… Пока его легкие затапливало чувство горя и злости. Почти в панике как-то добирается до реки. И, уже стоя на мосту, наконец получается вдохнуть. Это кстати — ведь в глазах уже темнеет. Вдох-выдох. Зрение постепенно проясняется. И вот уже он подмечает невольно, как небо отражается в сероватой водичке, уже чуть затянутой льдом. Неужели почти год минул? Впрочем, сейчас важно другое. Ведь там Миша видит отражение… Интересно, а может ли вода сработать как очередной осколок, уносящий жизнь и дающий новую попытку? Мысль пугающая, но такая притягательная. Потому что Балу и в этом прав — он уже не вывозит. Устал, он так устал. И не только от вот такой жизни. Хотя от этой — больше всего. Потому что тут нет надежды. Почти нет. Та, что осталась так блекла, что даже самый тонюсенький новорожденный месяц её переплюнет. Мишка неловко перебирается за перила. Тёмная водица выглядит всё притягательнее. Интересно, если отпустить сейчас руки — он сломает шею или захлебнётся? И как долго понадобится продержаться под водой, не всплывая, чтобы снова очутиться в том самом тамбуре — ведь там всё может быть иначе… Горшенёв уже почти готов проверить на деле свои размышления (как раз раздумывал — не перемахнуть ли ему назад, чтобы найти верёвку и чего потяжелее, чтобы уж, наверняка потонуть), но, случайно подняв голову, натыкается на серо-синее небо. Под цвет глаз Андрея. Как же долго он его не видел живьём… И если он тут сейчас сбежит, сиганув с моста в новый тамбур, то кто будет продолжать верить в этого Князя? Он же жив! Сможет ли вообще Андро без этой веры вернуться из тех миров, где сейчас его разум? А если нет — этих миров нет?! Что, если тот сейчас заперт, заперт в собственном теле и никак — ни бровью, ни шевелением пальца — намекнуть не может, что всё ещё жив, а? Что тогда-то, а, бл*дь?! Как его тут оставить, а? Может, слышит он его болтовню, глупую, бессвязную… Нет, порой, от мыслей этих хотелось взять подушку и… Что именно «и» Мишке было додумать страшно, тут же внутри всё льдом сковывало. Нет, он не имеет права так поступить. Сброситься в смысле. Про подушку-то, само собой разумеется. Нельзя сдаваться. Может, очнётся ещё. И всю-всю глупую болтовню, подслушанную в бессознанке припомнит… А хорошо бы! Странно, но он чуть успокоился. Да, вот так, стоя за перилами моста. Руки всё ещё немного подрагивают, но Миша ясно понимает, что не сможет бросить Андрея одного в этом мире и в этой борьбе. Кто-то же должен бороться. — Миха, — вдруг слышит он отчаянный вопль. Порыв ветра смазывает его, да и по самому Горшку проходит — будь здоров, он едва удерживается за перила. Вот напасть! Замечательно, должно быть, выглядит… Точно решат, что колпаком тронулся. Оглядывается — ну, бл*, Лося откуда-то принесло. Не Шурку даже! Хотя… Лось-то их по паспорту тоже Санёк, просто Шурундель себе это прозвище как-то незаметно прихватизировал. О чём он, бл*дь, сейчас думает, а?! Его ж Леонтьев увидел! И ему-то не втолкуешь с ходу, что это была минутная слабость и он уже передумал, ё-моё! Со стороны это, должно быть, выглядит не очень хорошо — человек, стоящий за перилами, на краю, вызывает вполне определенные ассоциации и страхи. Теперь ещё и друзьям долго придется объясняться, что не шиз какой. И так трясутся над ним, как над торбой писаной какой, щас вообще житья не будет! — Всё хорошо, нормально, — пробует он достучаться до резво прибежавшего, запыхавшегося Сашки. Бесполезно. Тот, со страху, видимо, хватает его, тянет на себя, желая затащить обратно в безопасное пространство. Но делает только хуже — случайно выбивает своими лапищами неуклюжими хватку Горшка за перила. А поверхность под ногами скользит… Миша не успевает даже толком испугаться или почувствовать свободу там какую-то, освобождение. Просто стремительное опрокидывание со свистом вниз, да болезненный удар задницей об воду, за которым — темнота.

***

Пробуждение было крайне болезненным — всё тело нещадно ломило, горело и болело, словно скины хорошо отпинали, а перед этим Мишка бухал месяц, не просыхая… Это подтверждал застрявший в горле песок, трещавшая башка и выплывающие из орбит болящие глаза. Горшочек слабо осознает реальность. Сейчас его мутит со страшной силой, а мысли хаотично разбегаются. Какие-то обрывки в голове... Дым сигарет, горящие легкие, мост, небо как глаза Андрея, Лось и снова горящие легкие… Затхлость в носу и горле — наглотался он неслабо… Че, неужто Реник качал? И рот в рот делал? Ну, дела… Мишка с удивлением обнаруживает, что сейчас ему на это настолько всё равно, что аж совестно немного. Постепенно проясняется и окружение — ну, больница, не первая и не последняя в его жизни. Правда, кое-что новенькое — Мишаня, оказывается, заботливо укутан каким-то странным одеялом (с подогревом что ли?!), словно в кокон какой, ещё и грелками обложен. Прелестно. Слишком жарко, однако. Водица в Неве холодная, но память об этом как-то его покинула — сейчас Горшочек ощущал себя послом, заключенным вероломной Княгиней Ольгой в бане! Но попытки хотя бы убрать дополнительное тепло заканчиваются полным провалом — руки-то, как выясняется, привязаны бинтами. Это прям сразу вызывает очень нехорошие и панические воспоминания — дурка, бл*ть, что ли, опять. Какого вообще х*ра? Он же не сам прыгнул, его Лось стащил случайно! — Эй, — пытается дозваться хоть кого-то, чтоб только развязали, пока паника не перехлестнула через край, — кто-нибудь, а? Раз на десятый, когда уже горло засаднило совсем уж невмоготу, а голос окончательно срывается, получается. Приходит заспанная, немного растрепанная и жутко усталая медсестра. — Ну, чего орём, — впрочем, беззлобно спрашивает. — Воды дать? Горшенёв кивает, рассудив, что вода сейчас, пожалуй, в приоритете. Утолив жажду, чуть окрепнув голосом (купание в Неве зимой — только моржам на пользу, как б ему не простыть да концерты не сорвать!), просит развязать руки, на что, впрочем, отказ получает. — Не положено, — равнодушно отвечает дежурная, — вот, утром врач придет, скажет развязать — развяжем. — А в туалет мне как, простите? — Мишка злится дико, потому что нужда-то зовет. Да и вообще, не сделал он ничего такого, чтоб вязки заполучить. Чистый уже… Да год почти, ё-моё. — Утку принесу, — по-прежнему равнодушно роняет женщина. Впрочем, одно желание она угадала — грелки убрала, одеяло навороченное заменила на обычное. Конечно, хорошо, что не злобная какая фурия попалась, что будет шипеть за ночной подъем, но от этого всё его положение незавидное ещё унизительнее. И ведь приносит, бл*. Приходится мириться с вынужденными ограничениями. Своими выкрутасами он ничего не добьётся, скорее наоборот — будет потом ходить под себя ещё неделю, пока не присмиреет. А так авось завтра с врачом уже сумеет договориться, объяснить, что это всё большое недоразумение. В голове по-прежнему туман, но чуток проясняется уже, и по полочкам раскладывается. Складывается единая картинка. Память выдает и почти чёткого Балу, что на больное начал давить, и своё стояние на мосту, и Лося, что так не вовремя явился. И, похоже, спихнул его случайно в воду. Даром, что только рогов нет. Руки — те ещё копыта оказались! И грудь болит — видать, пока его в мир живых возвращал, пару рёбер сломал. Да уж, при таких вводных график точно к чертям полетит… Да и окромя возможной простуды, отбитых легких и покалеченных рёбер, ему и руки-то могут не освободить. Суицидник, мол, никому лишние проблемы не нужны. И любое оправдание сейчас будет смотреться неубедительно и жалко. А ему ж к Андро надо. Вдруг, пока он тут прохлаждается, Княже в себя пришёл? Ну, типа, как раз нет его — и, по закону подлости, случилось гребаное чудо? Или в самом деле Князь там че слышит, насторожился, что Горшок пропал, испугался, что за старое взялся и восстал, чтоб своё презрение ему лично высказать, а? Но выбора у него и нет. Скрипя зубами, приходится ждать утра. Всё чешется, особенно нос, а медсестру по такому пустяку подзывать жалко. Да и пошлёт она его, пусть и вежливо… Ё-моё. Утром ситуация чуть улучшается. Врач не снимает ограничители, но вызывает психиатра. После длительной консультации, бинты всё же развязывают. Уже легче. Однако выписывать его даже не собираются. Долго объясняют, как ему повезло, что отделался незначительными, в сущности, травмами — всего-то лишь сотрясение, да синяки-ссадины. Даже воды не нахлебался, ну, так, чуток. При падении и ударе об воду — действительно чудо. Горшенев практически видит, как хохочет шутница-судьба, словно говоря — нет, Горшочек строптивый, раньше, чем нужно — не уйдешь. Просил чуда — получил. И пофиг, что не о таком просил. Получите-распишитесь, Михаил Юрьевич. С другой стороны, Мишка, кажется, понимает уже правила этого чудовищного тура по реальностям — в каждом осколке он будет ровно до того момента, пока что-то не прочувствует, не увидит. А потом его выпнут в следующий, даже если он будет цепляться зубами за косяк этакой воображаемой дверцы. И повторится всё сначала: тамбур, рана, боль-печаль. Неужели нет возможности разорвать этот чудовищный круг? Чтоб не видеть, не слышать, не чувствовать… А от некоторых таблеток реально легче становится. Точнее, легче — не то слово. Его просто придавливает, притупляет всего-всего целиком. Жаль, что все эти круги на этих таблеточках пропахать нельзя — мироздание не даст. Оно его мучить любит. Мишку и близких его. На отца, что его навестил страшно смотреть было. Горшочек вспоминал, как накосячил перед ним в предыдущих осколках, внутри всё сжималось. Но сделать ничего не мог. Такой он вот бестолковый. Батя, впрочем, его не ругал. Молча сидел на стульчике рядом, пока мать суетилась да вздыхала постоянно. Она даже Лёшку притащила, который явно чувствовал себя неудобно и не знал, куда себя в этой палате деть. Всё это било все рекорды неловкости, но добило Мишку то, что на прощание батя его чуть рукой по плечу потрепал да и, несмотря на грузность свою, вылетел пробкой вслед за остальными Горшенёвыми. А Горшочек остался думать, какой же он всё-таки мудак… Всё. Он повержен. Раздавлен. Только вот избиение его Вселенная не закончила. Потому что зашедший чуть позже родителей (всё ж не полный он псих, видимо, раз народ к нему спокойно пускают) Шурик скорбно молчит, чем ещё больше нервирует его. Не так страшна сама казнь, как её ожидание. — Мих, — это не выход, — выдает наконец. Хвала ктулху — пока его не было, Князь не умер. А ведь морда лица такая скорбная… Напугал — чертяга, ух! — Я не прыгал и не прыгнул бы, — вяло говорит Горшок, отчетливо понимая, что Балу не верит. Это ему в последнее время приходится повторять много раз: и для родителей с Лёшкой, и для трясущегося Ренника, которого, впрочем, он всё же благодарит (ясно же, кто его тушку вытянул из реки. Не то, чтобы его об этом просили, но… старался же, спас, скорее всего), и для Яшки с Пором, и для врачей. Бесполезно. Ему никто не верит. Тогда Мишка меняет тактику — послушно лечится, не протестуя пьёт все эти их таблеточки — его цель сейчас как можно быстрее убедить всех окружающих в своей адекватности и вернуться к Андрюхе. К концертам, пока график окончательно не уехал в тартарары. Двоих больных фронтменов группа не переживёт. Чёрт. Скоро по миру пойдут, хотя Шурка сказал, что Реник че-то там пыжится и даже пару выступлений они дали. И ещё дадут, кажется. Мда. Как к этому относиться он пока не понял. С одной стороны — че-то тёмное ворочалось внутри, с другой… Кто-то ж должен работать! Но вернуться в упряжку всё ж хотелось скорее. Впрочем, эта его тактика тоже особо не действует. Подлатав маленько, Мишку, несмотря на все протесты и уверения, переводят уже в другой стационар — психиатрический. Допрыгался, бл*дь. Андрея он не видит уже 10 дней и почти физически ощущает, как внутри от этого всё плавится. Немного ломку напоминает, на начальных стадиях. Должно быть, у него какая-то Княжезависимость. В запущенной форме.

***

В дурке всё, неожиданно, относительно неплохо — хотя бы относятся более-менее по-человечески, да и транками особо не пичкают. В основном говорить заставляют, с психиатром. Но без возможности видеть Андрея пребывание там всё равно невыносимо. Постоянно крутятся в башке упрямые мысли, жужжат назойливыми мухами, от которых отмахнуться нельзя, что ему и не скажут, если тот в самом деле умрёт. Потому как друзей сюда тоже пускают крайне редко. Мишка изнывает, чувствуя, что отрезан не только от Андро, но и от всего мира. Внутри всё кипит. Но выдавать нельзя. Поэтому Горшенев ведёт себя весьма прилично, даже к психиатру на беседы идёт, не сопротивляясь. Хотя это самый опасный пункт в плане «убеди всех, что нормальный». Про множественные реальности не расскажешь — пропишут антипсихотики какие, вместе с диагнозом шизофрения в карточке… От такого не отмоешься. Депрессия, суицид — бывают… Тем более, что и почва есть. А вот шиза… Тут, увы. Про то, что сам Князя в больничку отправил — тоже не разбалякаешь, иначе можно из одного казённого дома в другой переместиться. Вот и крутится каждый раз ужом на сковородке, как бы чего лишнего не сп**дануть. А дамочка-психиатр, словно насквозь видит, что не договаривает. И речь о выписке вообще не стоит. В отличие от обычной больнички здесь вполне реально прописаться надолго… И в отличие от тюрьмы, четкого срока ему никто не озвучит. Порой так всё это припекало, что мелькали мысли взять, да и рассказать. Но он терпел и ждал. Так проходит месяц! Месяц, мать вашу! Горшок тут скоро на стены полезет, а приходится улыбаться и изображать довольство жизнью. От самого себя противно. Корчить славного шута, который совершенно точно не собирается ниоткуда прыгать и вообще… Любит жизнь! На исходе второго месяца к нему неожиданно приходит Шура. Приходит вне графика посещений, каким-то чудом добившись допуска. В комнате для свиданий, как иронично местные психи называют маленький закуток недалеко от сестринского поста — Мишке всё первая чужая реальность вспоминается (ну как не вспомнить с таким-то названием?) — долго мнётся, спрашивает о каких-то мелочах, типа, что на завтрак дают. Ответов не слушает, кажись, совершенно — так что непонятно для чего спрашивал и так к нему рвался… чем вызывает уже не просто тревогу, а набатный перезвон внутри — «опасность!» Вспоминаются сразу первые его опасения, ещё в обычной больничке… Нехорошо так, зубы стучать начинают, словно дверь кто в тамбур проклятый снова приоткрыл да холода напустил. — Миш, — наконец, тихо говорит, — это… это сложно. Мишка молча смотрит на него, уже по-настоящему немея от страха. Что-то сильно не так, и он с ужасом гонит от себя самые страшные мысли. Неужели всё-таки скажет, а? А Балу всё молчит, собираясь с духом. А затем обрушивает на Горшка сокрушительную волну ужаса: — Андрей… Его решили забрать домой. — Чё?! — возмущение, боль и отчаяние развязывают язык. — Он же… Он не сможет без больнички! Или… или ему лучше? — робко спрашивает, кусая губы. «Пожалуйста, пусть это будет так!» — отчаянно молится про себя сам не зная кому. Хотя давно пора бы уяснить, что Высшие силы против него ополчились. Балунов сначала рвано кивает, а потом заполошно мотает обесцвеченной головой, отчего Мишка вдруг подмечает, что в темных корнях блестит настоящая седина: — А, бл*, так не скажешь. Нет, ему не лучше, и да, не сможет. — Это значит… — Горшок не договорил, уронив голову на грудь. Что они сдались значит. Перестали верить. Или тупо кончились деньги, потому что он тут слёг. Проклятие! В любом случае — это означало, что Княже скоро умрёт… Если уже не того… Без него. — Да, — тяжелым выдохом припечатывает Шурик. После этого короткого ответа, в котором он отчаянно ожидал услышать опровержение, внутреннее кипение достигло максимума. Крышу срывает. Кажется, он кинулся на Балу, с намерением придушить. Кричал, что они все предатели, что должны верить и бороться. Он вообще этот момент помнит крайне плохо. Точнее — почти не помнит. Не помнит, как санитары вдвоём оттаскивали от друга, в которого он вцепился когтями, не помнит и укол, которым его пригасил медбрат Валерка в стиле Рэмбо… Это потом ему другие, относительно сохранные пациенты рассказали. А так, в общем-то, всё, что ему осталось в памяти — то, что было сказано Саньком до и острейшая, не притупляемая транквилизаторами боль до, во время и после.

***

Позже всё понемногу сменяется глухим отчаянием. Сделать Мишка всё равно ничего не может. И, возможно, это осколочки виноваты в какой-то сверхчувствительности или же так с самого начало было, но в один из дней он отчетливо чувствует, что в этом мире, в этой реальности больше нет самого важного. Отчаяние сменяется равнодушием. Горшенёв ничего не хочет, кроме как поскорее отправиться дальше. И просто смиренно ждет, проводя время за разглядыванием серо-зелёной стены. А в какой-то момент — в какой точно не понимает — не следит за временем, его неожиданно выписывают. Зачем теперь, когда так поздно — решительно непонятно. Но выписывают, с ворохом рекомендаций. И кучей таблеток. Хотя эти таблетки теперь благо. Притупляют хоть немного, словно заставляют время течь медленнее, а боль хоронят где-то глубоко-глубоко. Механическая жизнь лучше, чем постоянный ледяной пожар внутри. Вот так автоматически он ест, пьет, не чувствуя вкуса, всё больше и больше погружаясь куда-то. Может, в пучину Невы, откуда его Ренник вытянул. Квартира родителей внезапно становится постоянным обиталищем. Друзья приходят, пробуют растормошить, пробуют хотя бы разговорить. Ему пофиг. Он не хочет разговаривать ни с ними, ни с кем бы то ни было ещё. Музыка давно забыта — да тоже всё равно. Раньше смысл хоть был — творить, чтоб не забыли или там денежку на лечение заработать. Теперь же всё в этом стылом мире потеряло смысл. Возможно, он проживёт так до старости — даже эта мысль больше не пугает. Сначала сведёт раньше времени в гроб родителей, потом, наверное, обоснуется в интернате. Если первое ещё хоть что-то заставляет внутри ворочаться, то второе совершенно Мишу не расстраивает. В нём образовалось всёпоглощающее равнодушие, полное равнодушие к собственной участи. Может, и это эффект от таблеточек. А может просто он умер вместе с Андреем. Только тело по инерции продолжает жить. Кто-то из друзей (он даже не осознает, кто именно — да и не важно это) говорит, что надо бы продолжить дело Андрея. Восстановить их мир — мол, Князь хотел бы… Он не стал никому объяснять, что уже пробовал — всё равно не поверят. Чего воздух сотрясать зазря? В результате время вокруг него совсем стёрлось — хоть убей не вспомнит ни месяца, ни дня. Да даже час не назовёт. С трудом отмечает утро-вечер. Весь мир окончательно утратил краски, и больше нет ни одного цветного места в мире. Словно художник его, вслед за собой все цвета, кроме серости унылой, унёс… Поэтому и столь необычным в один момент стал разбудивший его луч солнца. Тёплый и живой, он точно звал за собой. К смеющемуся Андрею. Может, Мишка окончательно спятил, но не пойти к нему прочь от этой серой мги невозможно. Полупрозрачный Князев. Залитый ярким светом на фоне голубого неба. Хочется в нем утонуть и раствориться. И в небе, и в Андрее. И он, вероятно, простил, раз пришёл и зовёт. Горшочек не замечает, что впервые за долгое время широко улыбается, не замечая, как по щекам градом бежит что-то солёное. Хочется обнять друга крепко-крепко и не отпускать. Больше никогда. Но между ними чёртово оконное стекло. Плевать, ему ли не знать — стёкла легко бьются на осколки, а те крошатся в пыль веков. Как и людские судьбы. Сейчас Мишка настроен решительно — больше ничто не помешает ему. Ему нужен Князев, любой, ё-моё! Звон бьющегося стекла доносится до него, словно со стороны. Нахлынувшая свобода переполняет исстрадавшееся существо. С Княже падать совсем легко. В вечность. Но удержать друга не удаётся — он хватает рукой лишь морок, разбиваясь о камни мостовой, чувствуя, как засасывает глубоко боль, темнота и… в ушах раздаётся знакомый перестук колес и стылый холод…

***

Вместе со знакомым холодом тамбура в груди леденело стылое чувства полного опустошения. Только не снова, не в этот адский круг. Мишка вдруг отчетливо понял, что это его наказание — он так и будет вечно путешествовать по этим вселенным, в каждой из которых неизбывно повторится одна и та же ситуация — зима, поезд, тамбур, травма. Выхода нет. Он может лишь балансировать по тонкой грани очередного осколка, силясь переиграть судьбу в карты… Пока, впрочем, счёт не в Мишкину с Андреем пользу. Открывая глаза, на этот раз без промедлений, помня, чем это в прошлый раз обернулось, он уже предполагал, что снова увидит знакомую до боли картинку — сползающего по стене Княже. Однако даже у того Нечто, управляющего всем этим бесконечным забегом, похоже, есть какое-то своеобразное чувство юмора — распахнув глаза, Горшок увидел не фонтанирующую кровищу, а вполне живого-здорового Князева, стоящего перед ним и упрямо пытающегося перехватить руку с зажатым осколком. Решение было моментальным. Не снова, только не снова. Мишка каким-то чудом сумел отшатнуться от рук, до крови зажимая стекляшку. Максимально далеко от друга, чтобы хотя бы здесь никакой травмы. Только не у Андрея. Пусть хотя бы эта версия закончится так, как надо. Без жертв. Но выпустить осколок из руки — не вариант: Горшенёв маниакально боится, что, если отпустит ситуацию, чёртово стекло всё равно как-то навредит Андрею. Может, он в самом деле сошёл с ума, пока варился в том адовом пекле. Кто знает? Поэтому он не только сжимает своё несостоявшееся орудие убийства, но и прижимает его к себе, одновременно как можно дальше отворачиваясь от Князева. Наверное, это хороший план для безумца. Сохранить, защитить, не перейти роковую черту. Только двух моментов Мишка не учел: равнодушно несущийся поезд и количество алкоголя и наркоты в этой версии себя. В результате поезд резко качается, а пьяное тело не удерживается на ногах — и Миху сильно бросает вперёд, к стенке, попутно выбивая весь воздух из лёгких. Главное — не к Андрею. В принципе — даже хорошо, хотел же максимально далеко от Князя. Всё получилось же? Молниеносно проносятся мысли, а губы растягиваются в подобии улыбки. Собственная острейшая боль осознается не сразу. Видимо, сказывается всё та же причина: проспиртованность организма. Первой ощущается резкая нехватка воздуха. Затем футболка почему-то намокает. С чего бы? Потом треклятый осколок с оглушительным звоном падает и окончательно разбивается о железный пол. А сильные руки подхватывают, не дают упасть. Мишка пытается обернуться — хотя он уверен, что это Андрей, но тут-то и приходит боль. Двигать шеей невозможно — каждое движение хлещет огнем… и, кажется, чем-то ещё. Кажется, Князев укладывает его на пол, одновременно зажимая рукой горло. Его руки моментально покрываются кровью. Мишка паникует — нет, только будь в порядке, пожалуйста. Что угодно, бл*дь, только бы не видеть снова кровь на его руках. Горшенёв отчаянно пытается сказать что-то, но слова как будто потерялись где-то, застряли, на полпути, смятенные выпускаемым, словно из проколотой шины, воздухом. Зато слова есть у Андрея, это успокаивает. Он громко зовёт на помощь, перемежая это лихорадочным, но вполне бодрым, хоть и страшно напуганным увещеванием пополам с угрозами: — Мих, не отключайся! Твою ж мать, не смей умирать! Я тебя сам убью, если помрёшь! — он отчаянно выгибает брови. И Горшеневу, несмотря на постепенно завоевывающую место в его сознании боль, делается почему-то очень смешно. А потом приходит невыносимо прекрасное осознание — он переиграл Судьбу. В этой реальности Андрей останется целым и живым. Пусть даже и ценой его жизни. Пофиг. Мог бы — показал этому незримому управляющему фак — выкуси, сволочь. Панки так легко не сдаются! Мутнеющее сознание всё больше уплывает куда-то вдаль, лицо этого спасённого Андрея расплывается… И последнее, о чём успевает подумать Мишка — может ли это, наконец, стать его билетом к вечности и к своему Андрею? В этот самый момент свет в тамбуре окончательно меркнет, а вьющийся вокруг холод и мрак окружили его, проникая мелкими острейшими ледяными иглами, кажется, под самую кожу. Если и есть душа, то его напрочь протатуирована — болью и морозными узорами самых разных реальностей, в чьих гранях он побывал. И тут посреди падения в это никуда, внезапно, сквозь окружающую клокочущую стылую тьму к нему пробилась тихая, но безумно печальная мелодия. Слова, впрочем, напеваемые до боли знакомым голосом, легко улавливались:

Осколками жизни разбилось стекло, Создав миллионы путей. Кровавыми иглами усеяно дно, Попробуй, оттолкнись от него. Вслепую блуждая в мирах чужих, Не в силах забыть, отпустить, Ты ищешь в потёмках взгляд глаз родных, Способных тебя простить. И в сердце темно — исстрадалась душа, В отчаянье бьешься как птица. И медленно-медленно сходишь с ума, Желая навек забыться. Замкнутый круг, бесконечный бег, Карты сдаёт судьба. Точка критична и выхода нет, Придется идти до конца. И может там, в конце пути, Наказанье свое отбыв, Ты сможешь, нужную дверь отворив, Родную душу найти.

На мгновение взор прояснился — Мишка увидел пред собой воздвигшиеся, словно бы из ниоткуда, тяжелые каменные своды какого-то дворца, а ещё певца, наигрывающего там самому себе на неопознанном Горшочком инструменте. Тут на незнакомом лице ярко сверкнули родные серо-голубые глаза. Сердце остро кольнуло узнаванием — это был его, вот уж точно его Андрей. Без всяких зеркальных вариаций. Дыхание, если оно ещё у него было, перехватило. Вот же он, кажется, руку протяни — и дотронешься, вцепишься, чтоб больше не расцепляться, не потерять! Но тут же, до обострившегося слуха, перекрывая чудную, почти родную теперь уже мелодию, донеслось опостылевшее «чух-чух»; Горшенёва сильно качнуло, мотнув куда-то в сторону, унося от Князя всё дальше и дальше… И выбрасывая в знакомое купе. Оставляя с горьким чувством новой потери и нового поворота. Зябко выдохнув, Мишка огляделся получше и наткнулся взглядом на… самого себя, ржущего, пьющего и обсуждающего что-то с Цвиркуновым. Дикий ужас затопил сознание — такого ещё не было, что, бл*ть, происходит? Почему он в этой реальности не в местном теле? Не в тамбуре, а в купе?! И почему его, кажется, никто не видит? Уж двух-то Горшков даже в дупель пьяные друзья-товарищи бы заметили и хоть как-то показали своё охреневание. И где Андрей? Что со всем этим делать? Как, бл*дь, вернуться назад, в тот чертог незнакомый, к барду-сказочнику своему, а?! Неужто — это новый уровень в игре, в которую его запихнули потехи ради с*чности?! А чтоб лошадка и дальше бежала, подцепили на веревочку морковку — заветный приз в лице Андро! Да когда ж этим нелюдям надоест, а?! На эти вопросы не было ответов. А равнодушный поезд стремительно мчался всё дальше и дальше, словно окончательно унося его от только что найденной родной души.