Часть 1

Утренний бег Стиву не для того, чтобы держать форму: с этим прекрасно справляется сыворотка. Причина, что он выкатывается перед рассветом на пробежку, —  в первое время после «воскрешения» ему нужно было собирать себя, внутренне встряхиваться при помощи простого ежедневного расписания. Притом что его тело, в отличие от души, было переполнено энергией, и её избыток требовалось сбросить на что-нибудь... в общем-то, фактически бесцельное. Теперь у него есть дело, которым он поглощён, есть заново ставший «своим» Нью-Йорк, есть новые занятия и привычки, есть обжитой уютный дом... и есть Баки. Так что теперь Стив выбегает поутру на улицу для того, чтобы всем собой ощутить, что он живёт — и жизнь вообще хороша. Баки, в отличие от Стива, совсем не любит вставать по утрам. На самом деле, никогда не любил: бруклинским юнцом поднимался на смену в доки без затруднений, но и безо всякого удовольствия. Нынче, когда можно оставаться в постели подольше — о-о, тут он сворачивается в клубок, накрывается лёгким одеялом с головой, и всё! Если не будет какой тревоги, его и подъёмным краном не своротишь. Только когда Стив вернётся с пробежки, примет душ, переоденется и выйдет из ванной, Баки выползет на кухню: позёвывая, растрёпанный, босой, в одних только мягких домашних штанах; усядется на высокий табурет, поджав под себя ногу, и станет по-кошачьи суженными глазами следить, как Стив жарит бекон и готовит огромную яичницу на подушке из картофельного пюре. А потом соблаговолит наконец подняться и зарядит, для запивки завтрака, две гигантских кружки кофе из кофе-машины: невозможно сладкий, сдобренный пряностями, с высоченной шапкой туго взбитых сливок капучино себе и чёрный, как смола, крепкий, как хук в голову, для Стива. Так бывает обычно. Не сегодня. Последние недели погода, что в Нью-Йорке, что вообще на Восточном побережье, дрянь — стынь и сырость, низкое небо, покрытое тучами, слякоть, мелкая морось или уж и вовсе противный холодный дождь. Да как может быть по-другому: конец зимы, в конце-то концов! Стив, которому всё нипочём, и тот набрасывал перед выходом ветровку из болоньи, и при возвращении домой с неё порой струйками стекала вода. Баки только глаза закатывал при виде лужиц в коридоре: по его мнению, Стив просто псих в своей любви к пробежкам и, хотя простудиться ему больше никогда не грозит, нефиг, если не припёрло, куда бы то ни было выкатываться в погоду, «когда хороший хозяин собаку на улицу не выгонит», по русскому выражению. Деревья стояли жалко-голые, безлистые, здания как будто выцвели, и вырвиглазная яркость рекламных щитов, вывесок и витрин нисколько не разгоняла общую серость вокруг, скорее контрастировала и даже подчёркивала её. В такую-то хмарь, когда любые гладкие поверхности были зеркальными от дождя и в них бликовали отражения окружающих цветных фонарей, Роджерс и Барнс улетали из Нью-Йорка на задание. Правда, в итоге необходимости драться не оказалось, те, кто их вызвал на другой конец мира, по нервяку переоценили сложность положения. Но распутывать клубок проблем пришлось долго, нудно, выматывающе до зубовного скрежета, а дело происходило, как назло, на границе с полярным кругом, где не было ни дня, ни ночи, почти круглые сутки над покрытой снегом землёй стояли рассеянные туманные бледно-сизоватые сумерки. Когда они вернулись в Нью-Йорк, аэропорт JFK встретил их высоким выпуклым и бескрайним, без единого облачка, чистым небом, на краю которого пылал невозможно роскошный рыже-золотой ослепительный закат. И Стив не на шутку изумляется на другое утро, когда, выйдя из ванной полуодетым для пробежки, он обнаруживает Баки копающимся в шкафу с вещами. Баки тоже в футболке и в штанах от спортивного костюма, куртка от костюма валяется на кресле рядом, а из шкафа под ноги Стиву вылетают кроссовки для улицы — надо же, они у Баки тоже есть, оказывается, заказаны когда-то, ведь обувь для суперсолдат нельзя просто взять и купить в обычном магазине. Какая муха вдруг Барнса укусила, гадает про себя Стив. Но сердце его поёт: до чего же Роджерсу хорошо уже и сейчас, просто оттого, что Баки собрался куда-то с ним вместе; а уж когда они рванут по улицам и аллеям парка, по набережной и дорожкам паркового стадиона — что может быть более великолепным, более захватывающим и желанным, чем бежать что есть мочи бок о бок со вновь обретённым, воскресшим лучшим другом, с другим супером, с равным себе, с которым вроде соревнуешься по-настоящему, без поддавков, и в то же время с которым ноги отстукивают о землю один и тот же, единый сдвоенный ритм и глубокое дыхание будто разделено на двоих. Они выходят из подъезда, Баки вскидывает голову с завязанными на затылке в узел волосами... и Стив понимает наконец, что выманило того из дому сегодня. Нью-Йорк так контрастен выматывающей душу серой тундре, откуда они вернулись. А в самом Нью-Йорке погода за время их отсутствия успела измениться полностью. Сейчас предрассветное небо над ними бездонно. Шпили самых высоких небоскрёбов не способны достать до него. И оттенки цвета, которыми оно окрашено, так разнообразны и притом неуловимо-мягки, что ни одна фотография, ни один, самый гениальный художник не окажутся способны хотя бы приблизительно их передать. Притом оттенки эти не статичны, они уплотняются, переливаются и сменяют друг друга за считанные минуты. Румянец рассвета окрашивает и стены зданий, и тротуары; стёкла в окнах перестают быть чёрными слюдяными провалами, светлеют, а на самых верхних этажах в них уже горит первый отблеск поднимающегося, пока не видимого снизу солнца. Стив глядит на Баки и ловит, как тот смотрит на всё это. Баки улыбается. Просто улыбается, не говоря ни слова. Слова не нужны. Глаза Баки — глаза человека, у которого не было ничего, который был затерян в холоде вечной ночи... и вдруг неожиданно получил в подарок весь мир. Человека, который мог видеть только чёрные и белые линии, но кому внезапно открылись все существующие цвета. У которого есть возможность, способность и время впитывать в себя бытие, что бурлящим потоком несётся вокруг, и радоваться, снова и снова, самым, казалось бы, незначительным вещам, бесконечно радоваться, замечая какую-то очередную, такую простую и тем не менее ударяющую в самое сердце мелочь. Баки сейчас видит рассвет. Потом, в парке, по которому они бегут, он вдруг останавливается, и заставляет Стива остановиться тоже, и тычет пальцем в ветку куста: первого, осмелившегося выбросить крошечные зелёные звёздочки листьев. Когда они почти заканчивают пробежку, Баки смеётся, вырывается вперёд Стива, машет ему рукой: догоняй, мол! и закладывает круг, уходя в какую-то незнакомую Роджерсу аллею. Аллея выводит их из парка к улочке, на которой Стив вроде бы никогда не бывал, но зубчатая линия зданий вдали, на заднем плане, кажется ему разительно знакомой. Стив ахает, когда узнаёт. Сколько им с Баки было, когда они частенько крутились здесь? Десять? Двенадцать? — Сложил два и два, вижу, ага? — смеётся Баки опять, лишь слегка замедляя шаг. — Дотумкал, где это мы? — Тут было несколько развалин под снос! — Ага. — А за ними помойка и пустырь. — Ага. — А на пустыре хижины бездомных из всяких отбросов. «Гувервиль». — Точно. И мы лазили среди мусора и сыплющихся стен. Искали сокровища... — Находили! Помнишь пару драных ботинок с роликами? Ты потом сделал из их колёсиков самокат! — Да, — подначивает Баки, — только сначала мы подрались из-за них с мальчишками с пустыря. Ох, каким роскошным фингалом ты тогда щеголял! — А тебе знатно расквасили нос! — Зато ролики в конце концов всё-таки достались нам! — Баки хохочет как сумасшедший, закинув голову назад. Потом дожидается Стива, обхватывает вокруг плеч, хлопает по руке: — А теперь — смотри — всё тут застроили вот так. Стив качает головой: кто б сомневался, что Баки не случайно его сюда завёл. Высокие жилые здания-свечки на просторном светлом стилобате; из чисто вымытых стеклянных дверей, даром что час самый ранний, уже доносится умопомрачительный запах кофе и выпечки. — Успел всё разведать? Когда? — Тем живём, — чуточку самодовольно ухмыляется Барнс. — Мастерство не пропьёшь. Ну что, заглянем? Они заходят в кафе, и Баки, надавив Стиву на плечо, без слов заставляет его сесть за столик, а сам направляется к стойке и, жмурясь, облизываясь, улыбаясь, секретничает о чём-то со смуглой юной девушкой-бариста. — Джанита — прелесть, — сообщает он, вернувшись к столику с целой горой круассанов, сконов и донатов на двух тарелках. — Студентка колледжа, хочет стать социологом, тут на подработке, заодно приглядывается к людям, собирает данные для диплома. А ещё придумывает вкусности разных видов. Вот это всё по её совету. — Назвал бы тебя дамским любимчиком... — А назовёшь коллекционером впечатлений, — беззлобно, но твёрдо обрывает Барнс. — Мне, видишь ли, мелкий, нравится, хотя бы издали, смотреть на людей, которые знают, зачем живут. Перед ними на столике оказываются два кофе в картонных стаканчиках, накрытых непрозрачными крышками. От напитка Баки так несёт головокружительной смесью самых разных вкусов — орехового, карамельного, кленового сиропов — что эта гамма забивает всё кругом. Стив, только когда подносит свою порцию к лицу, чуть расширенными ноздрями улавливает, что к аромату чистого чёрного примешивается слабо ощутимая нотка ванили. — Баки, ну!.. — Баки, да, — Барнс снимает крышку со стакана и делает глоток, верхняя губа оказывается сплошь в густых усах коричневато-сливочной пенки, он слизывает её, и всё его лицо озаряет изнутри удовольствие — беспримесное, огромное, как весь мир вокруг. Он вдыхает, и отпивает ещё, и улыбается иронически-насмешливо, как всегда... только вот устремлённый на Стива взгляд его глаз, от уголков которых разбегаются крошечные лучики морщинок, полон одной лишь мягкой ласки. — Попробуй, Стиви, — подначивает-поддразнивает-подбадривает он. — Знаю, только чёрный дёготь твой тебя и берёт и ты к нему привык. Но стоит всё-таки каждый день, хотя бы по чуть-чуть, пробовать что-нибудь ещё. Пускай нам и по сто лет, — шутит он, — вокруг так много всего... того, что не обязательно, но всё же есть смысл узнать. Стив смотрит на него — в самую сердцевину его. Баки каждую секунду стремится жить на полную. И как же, господи иисусе, как же он в этом прав. Способность держать глаза и душу распахнутыми, открывать что-то новое каждый день и радоваться этим открытиям, собственно, и превращает существование в жизнь. Стив подносит стаканчик к губам, старательно пряча улыбку за его картонным краем, — и, в ответ на побуждение Баки, пробует-таки отличающийся от привычного напиток. Они сидят вдвоём в маленькой нише прямо внутри громадного окна-витрины. По ту сторону её, на улице, хоть и светло, однако всё же пока ещё немного зябко, прохладно. Но в глазах Барнса сияет синева бескрайнего весеннего неба. Стиву же согревают щёку лучи восходящего солнца, что золотым водопадом льются сквозь стекло.