Часть 2

В номере пусто, стоят увядшие цветы на подоконнике. Следовало бы поскандалить, погонять горничную, но ей совсем не хочется. Она сдирает с себя приклеившуюся улыбку, устало вздыхает. Пора уезжать. В этом городе ей становится душно и — увы — вовсе не от жары или лета. Надвигается что-то неприятное, и ей в последнюю очередь хотелось бы узнать — что. Ольга улыбается грустно, но по-настоящему. Почему-то в её жизнь редко приходит что-то пахнущее приятно. Обычно от любых новостей несёт вызывающим дурноту пеплом, перегаром. Иногда — сладковатым запахом разложения. Иногда — просто канализацией. Нет, чтобы ромашками или, на худой конец — леденцами. Леденцы Ольга не любит уже давно. Она готовится снять платье, но чуткий слух улавливает тихие шаги за спиной, и она оборачивается, тут же коря себя за поспешность. Спина распрямляется, а в позвоночник впаивается стальной стержень. — Доброго вечера, — произносит, казалось бы, прочно забытый голос, и где-то внутри раскрывается черная дыра. Зверь осклабился. Он ревёт от злости и обиды. Он хочет крови. Хочет запустить когти в эту слабую человеческую плоть, хочет насладиться удивлением в холодных голубых глазах, хочет… Перехочет. Ольга дергает мысленно поводок, приказывая: «К ноге». И слышит недовольный рык. Зубы вгрызаются в душу. Кажется, её зверю всё равно, кого рвать. — Что, даже не обнимешь старого знакомого? — Он улыбается, а у нее чешутся руки раскрошить эту улыбку. И пусть потом костяшки будут болезненно ныть, это чувство удовлетворения стоило бы того… — Вечер был добрым до того, как ты появился. Не буду проявлять излишнее гостеприимство и спрошу сразу: что надо? — А помнится, когда-то ты была рада меня видеть… Значит, без эмоций? — Просто без иллюзий. Я тебя не вижу, Борис, — она ощетинивается сразу всеми иглами, как дикобраз, как кобра, готовая выпустить яд. Высокий мужчина проходится по комнате, и Ольга складывает руки на груди, всем видом показывая, что она ему не рада. А он будто бы этого не видит. С хозяйским видом проводит рукой по столу, смотрит на шкафы. Не может не заметить лежащие на столе бумаги и — конечно же — не может промолчать. — «Чертовы услуги» — ты что, работаешь на Влада? Не твой уровень, дорогая. — Он хотя бы позволяет прочитать условия контракта. Ах, да… Конечно же, после того, как я начала работать на Влада, количество лапши у меня на ушах уменьшилось. — Если добровольно, значит, ты довольна, — говорит как режет поздний гость и усаживается в кресло, не ожидая приглашения. — Чаю сделаешь? Ольга улыбается и качает головой. Как она могла увидеть в нем что-то кроме холода и поиска выгоды? Как она могла быть слепа? Впрочем, ослепла она и вправду добровольно. Так какие могут быть жалобы? Все довольны. А кто был недоволен — уже мертв. Но скрывать свою неприязнь она, конечно же, не будет. — Чаю? Отравишься. Повторю вопрос: зачем ты пожаловал? — Вот так всегда… Торопишься, думаешь — тебе рады будут… Между прочим, я сегодня не один планировал заглянуть к тебе в гости. Она приподнимает бровь, внутри всё сжимается в комок при мысли о том, что она может и опоздать. Нужно выпроваживать незваного гостя и рвать когти. Точно. Между тем, гость продолжает: — Да, старость — не радость, а я ведь хотел тебе сразу сказать. Ну, что поделаешь, замотался. Впрочем, у тебя ещё есть минут… Тридцать, наверное. Наш общий знакомый так спешил тебя найти, что немного сбился со следа. Ноздри тонкого носа трепещут, когда Ольга втягивает воздух, пытаясь успокоить рвущиеся наружу ругательства. Мужчина встает, потягивается и кладёт на стол изящную перьевую ручку. — Ты знаешь, как этим пользоваться. Не дури и умей принимать с благодарностью помощь. До скорой встречи. Он медленно покидает апартаменты, и, как только за гостем закрывается дверь, Ольга будто оживает. Недовольный рык вырывается из горла, а руки уже стягивают осточертевшее платье. Спустя пять минут никто бы не узнал утонченную молодую леди в растрепанной девушке, напряженно ловящей рябь на своём отражении в зеркале. На пол ложится свернутый в трубочку лист бумаги, на котором всего четыре слова: «Беги. Никому не верь». И подпись. Ольга втягивает воздух, не понимая своих ощущений. Острое сожаление мешается с облегчением. Спустя десять минут в спортивную сумку сложено самое необходимое. Спустя двенадцать минут она открывает окно. Пять. Сумрак сгущается, ночь вступает в свои права и прохожих намного меньше. Лишь какой-то загулявший горожанин, с трудом опираясь о стену, пытается найти дорогу домой. Или в очередной бар — кто его знает. Четыре. Ольга сделала шаг вперед, до боли прикусывая губу. Три. Она стоит на подоконнике, полной грудью вдыхая хмель августа — от этого запаха больно где-то внутри, но уже привычно. Будто бы наступаешь на горячий асфальт летом — знаешь, что обожжёшься, но все равно делаешь. Два. Ольга сжимает руками сумку. Тени становятся ощутимыми, густыми, как кисель. Один. Она делает последний шаг вперёд, пропускает шаткий карниз. Вы думали она упадёт? Что вы, она полетит. Пьяница поднимает голову вверх. Из окна выпрыгивает девушка, и он зажмуривается, ожидая мерзкого стука тела о мостовую. Но ничего не происходит. «Хватит пить!» — Думает он, быстро трезвея. На столе в номере остаётся лежать перьевая ручка. Матово, зловеще поблескивают не исполнившимся волшебством и огранкой вставки базальта.