II

Я в одиночестве сидел на веранде дома, ел холодное мясо и смотрел во двор через окно. Виднелись туалет и сарай, рядом с ними отцветал облезший куст орешника, а под ним вот уже три дня валялась дохлая ворона. Чуть поодаль простирался огород, на первый взгляд запущенный и невостребованный. Внушительная часть его была укрыта старым агротексом. Сегодня утром отец безучастно напомнил мне, что с тех пор, как хоронили бабушку, прошёл примерно год. То были скромные сельские похороны с пресным рисом, самогоном и недалёкими гостями. Весь день я вспоминал разговор с родственниками на поминках, а конкретно — как одна из тёток, бабушкина сестра, обратилась ко мне, вытерев подёрнутый морщинами рот от мёда: — Ты, Кирюша, молодой ещё, сам это понимаешь. Так запомни: твою бабку земля унесла, мать с отцом тоже унесёт, всех друзей твоих унесёт, кого когда. И тебя унесёт, дай бог чтобы нескоро это было. Так земля не только мёртвых забирает: она, как мать, и кормит, и греет, и рожает. Двойственная у неё натура, двуликая. Всё здесь от земли зависит, но сама она тоже от нас зависит, понимаешь ли. Она и умерщвляющая, и живородящая. Ты с ней не путайся, только бери от неё, что даёт, лишнего не проси. А то она сама тебя запутает. Это было не метафорой, не чем-то вроде дедовской пословицы. Когда я сопоставил очевидное, я понял, что земля действительно была живородящей. И сложно было прикинуть, насколько далеко зайдёт данное жизнетворчество. Уже год никто, кроме меня, не трогал огород в нашем дворе. Родителям не было дела до него: они не спрашивали, почему он вечно чем-нибудь накрыт и почему он не порос травой. Сначала в нём образовалось несколько зубов, напоминавших белые орехи. Потом вытянулся искривлённый палец и созрело ухо. А затем я как-то позабыл про «урожай» и стал ждать осени. Село в очередной раз встречало её, а она неприкаянным нищим стариком таскалась по просёлочным дорогам, раскрывалась над домами и полями гнойным пасмурным небом. И этой осенью всё обрастало мясом, наполнялось жизнью, одновременно исходя трупным смрадом. Я доел обед и наконец пошёл во двор проведать грядку. Я думал, что увижу, может быть, целую кисть руки или бугристый нос. Однако, сдёрнув покрывало, я увидел желтовато-бледное лицо с мертвецким выражением. С первого взгляда я подметил сходство с той самой головой в лесу, пусть лицо располагалось горизонтально и имело совершенно иные черты. Но потом, когда я рассмотрел его внимательнее, в меня вошёл тупой и странный ужас. Лицо копировало мою бабушку, вплоть до каждой морщины. … 1 октября 2004 года мы с Димой встретились, как раньше. До этого мы вместе окончили школу, и Дима уехал в город, чтобы поступить в вуз, однако поступить у него не вышло. А затем у него умер брат — спустя почти ровно два года, как отошла в мир иной моя бабушка и спустя примерно один год, как эта самая бабушка созрела у меня на грядке. Дима был вынужден вернуться, хотя бы ради того, чтобы побывать на похоронах. Эта прогулка была непохожа на прошлые: не было в ней какой-то особой юношеской беспечности. Я чувствовал бесконечную вину, как нашкодивший ребёнок, хоть эта вина и была только частично перед Димой. — Слушай, Дим… Я тебе не рассказывал… — Чего ты не рассказывал? Выкладывай. — Короче… Помнишь голову? Я у неё землю спёр и в огороде раскидал. — Кирилл, ты ненормальный, что ли?! Как тебе это вообще на ум пришло? — Да просто, знаешь… Я действительно не знал, зачем я это сделал. Я пытался избавиться от последствий так, как мог. В прошлом году я выкопал «странную» землю с огорода и отвёз её в лес, а перед этим сжёг все куски плоти, что успели оформиться за год, включая нелепый клон бабушки — бестелесную голову, соединённую с другими плодами чем-то наподобие грибницы-пуповины. Прах я тоже закопал в лесу, недалеко от той самой проклятой поляны. Но я был уверен, что свойство живорождения осталось у меня около дома, что оно распространялось, и что скоро кто-нибудь (если не снова я) обнаружит в «странном» чернозёме в лучшем случае ступню ноги с кривыми пальцами, а в худшем — свою мёртвую родню. Я нервно рассказал всё это Диме. Он выслушал меня, а когда я кончил рассказывать, произнёс: — Я же тебе говорил, что землю эту трогать лучше не стоит. Только ты меня не слушал. — Да я понял… Как и в прошлый раз, мы шли по лесу. Жёлтая трава и палая листва нещадно прели под ногами. Над деревьями, крича, неровной стаей пролетели птицы. Пару раз раз мне показалось, что я наступил на бледный кусок мяса неопределённой формы. — Мне моя бабка суеверная рассказывала что-то про такую землю. Дед ещё её ругал, мол, дура старая, совсем на собственных поверьях крыша съехала. Я тоже ей не верил, а когда мы нашли голову… — Дима выдержал странную паузу. — Мне всё равно как-то плевать было на эти все легенды. Но я помнил, что мне бабка говорила, что такую землю лучше не тревожить. Я тебе не говорил про это — думал, засмеёшь и не поверишь. А ты вот каким в итоге оказался. Садовод, сучара… Я бессмысленно смотрел по сторонам, ловя ноздрями воздух, и внезапно до меня дошло, что ноги сами несут меня в одном вполне конкретном направлении, а Дима просто следует за мной. — А мы ведь к голове идём? Мне не ответили. Голова покоилась на поляне так же, как и в прошлые разы. Но было рядом с ней кое-что новое, издалека черневшее копной лохматых волос. Оно было похоже на старую голову и будто от неё отпочковалось, — хотя я и так с первого раза понял, что новая голова выросла из грибницы, из той самой, которую Дима не велел выкапывать. Мы подошли поближе. Я сначала ничего не понял, словно идиот. — Слышь, Кирилл, так это ж… Это ты, по ходу. Это в самом деле был я. Я рассматривал новое творение земли в неадекватном ужасе, и земля сама смотрела на меня в ответ моими же глазами, спрятанными под неподвижными веками, и источала запах перегноя.