Часть 3

Наш концерт дошкольной, садовской группы подошёл к концу и в связи с этим родители решили устроить маленький праздничный ужин. Я как виновница торжества выбрала бы домашнюю еду, потому что оба моих родителя готовят вкусно, но, то ли им надоела готовка, то ли решили вывести дитё в свет и таким образом запечатлеть в памяти мини праздник, выбрали кафе. Заведение были около европейским, нежели восточным. Здесь высокие столы и стулья, работает радио, с ненавязчивым голосом ведущего, слова которого я понимаю через раз, пахнет жареным маслом, на окнах висят гирлянды, что отгоняют ночную тьму своим тёплым светом. Можно сказать, что здесь уютно, хотя и создаётся лёгкое впечатление неопрятности. В отражение можно рассмотреть, что происходит в помещение. Отец стоит возле стойки и вероятно делает заказ, мама что-то ищет в сумке, парочка посетителей пьют кофе, пожилой мужчина читает газету и недовольно морщит лоб, а ещё можно увидеть себя. Прилизанные и зафиксированные гелем чёрные волосы собраны в небольшие гульки по бокам; миндалевидные глаза были моей самой большой болью в этой жизни, они аккуратные, я бы сказала даже маленькие, не имеющие ничего общего с моими прошлыми большими и распахнутыми, похожими на кукольные; здоровый румянец на щеках был приятным дополнением к бледноватой, чуть оливковой коже, что унаследовала от матери; а вот губами я пошла в папу, они у него тонкие и большие. — Мам, — «хахаоя» привычно произносится, когда я поворачиваю голову к всё ещё копающейся в сумке женщине. Она чуть сводит брови на переносице, показывая недовольство. — Тебе следует называть меня Ока-сан, когда мы не дома, — сделала замечание своему неразумному чаду. — Ока-сан, — послушно повторяю, принимая чужие правила. Она кивнула, отложив сумку и дав понять, что слушает, — Можно распустить волосы? Резинки давят, — не сумев вспомнить, как произносится шпильки, нашла похожий заменитель. — До дома потерпишь? — заспанные глаза были чуть рассеянными, но это не отменяло их приятный цвет тёмного шоколада. — Нет, — серьёзно произнесла, не желая терпеть сковывающее безобразие на голове дольше необходимого. — Иди сюда, — она чуть отодвинулась, освобождая пространство между ней и панорамным окном. Быстро проскальзываю к освобождённому месту, лицом к окну. — Ауч, — тихо возмутилась, когда при вытаскивание шпилька задела кожу у корней волос, болезненного оттягивая их. — Не шуми, — тихо произнесла она, продолжая освобождение моей головы. В кафе было тепло. Уставшая за несколько часов голова блаженно гудела от начавшейся свободы. Я прикрыла глаза, получая удовольствие от нежных действий матери, едва борясь с накатившей сонливостью. Напрыгавшись и намахавшись конечностями в попытке синхронности с другими детьми на минутном выступление, испытывала подъём энергии, который начинал уходить, оставляя после себя усталость. Всё же тело детское и о выносливости как таковой пока говорить нечего. — Не спи, сладкая, иначе папа понесёт тебя, а не вкусняшки, — наглая ложь и провокация была сказана на ушко, и на которую я так и быть поведусь. — Я не сплю, — открыла глаза и вообще делала вид, что ни в одном глазу этого сна и не было. В отражение мама мягко улыбнулась, прежде чем продолжила моё спасение. Была готова только одна половина головы. От нечего делать начала смотреть на мир за окном. Середина ноября выдалась весьма холодной. Ночной иней красиво переливался бело-голубым отливом в свете холодного света фонаря на тёмной дороги и парапете, что отдалял, будто безграничное чёрное небо, на котором виднелись редкие тёмно серые от полумесяца тучи. От одной картины уже становится зябко. — Ма-ам, — протянула я, но поймав недовольный взгляд в отражении, тотчас исправилась, — Ока-сан, а чай можно? — и умилительно похлопать пару раз глазками для лучшего эффекта, и пусть взлететь на своих ресницах мне не светит, но детская очаровательность и миловидность делали своё дело. — Можно, — она повернула голову к кассе, где до сих пор стоял отец и улыбался продавцу. Умэко от этого вида нахмурилась, — подождёшь немного? — Да, конечно, иди, — кивнула, подтверждая свои слова, и принялась самостоятельно доставать надоевшие украшения из волос. Женщина, понаблюдав за мной, пошла к своему мужу. Оставшись одной, я не без усилий забралась на стул, где ранее сидела Умэко. Свисавшие ноги сами по себе начали болтаться, пока я про себя подпевала мелодии с радио, снимая шпильки. Пригретая теплом и осознанием, что осталась лишь парочка маленьких металлических гадин, не сразу заметила, что что-то не так. За окном, холодной ноябрьской ночью через перила, что отделяли нормальных прохожих от реки, вылезло существо. Оно было не привычным мне — маленьким, оно было большим, жилистым, стоявшим на четырёх конечностях, своей формой тела отдалённо походило на саранчу. Я как завороженная смотрела на этого… монстра. На то, как он водит головой из стороны в сторону, будто принюхивался; как высовывает длинные язык, от чего вырывается пар; как маленькие, словно сросшиеся друг на друге чёрные глаза занимали добрую часть приплюснутого лица; на то, как на длинном, костяном лбу появлялись новые наросты; как оно оскалило пасть, показывая острые, жёлтые зубы. Он казался мне эфемерным, нереальным. И пусть головой я понимала, что его нет, он не существует, всё моё существо взвыло об опасности. Я сама не заметила, как напряглась и как задержала дыхание, боясь лишний раз пошевелиться и привлечь ненужное внимание. Это всё в твоей голове. Исключительно в голове. Тебе не о чем переживать и нервничать. Всё хорошо, расслабься. Продолжай вынимать шпильку из волос. Вопреки здравому смыслу, что твердил успокоиться и не привлекать внимание реальных людей, я смотрела на бледное, мёртвенно серое тело, что не отходило от перил дальше десяти крупных шагов. Он что-то ждёт? Ищет? Существо замерло, сильно прогнувшись в туловище, как перед низким стартом или прыжке. Будто почуяв желанный запах, он открыл пасть, и готова поклясться, что слышала гортанный, даже не рык, вой, злой и дикий, от которого леденела от ужаса кровь и вставали светлые тонкие волоски на теле. Монстр… самый настоящий монстр. Я закрыла глаза стараясь успокоиться и наконец, начать дышать. Всё хорошо. Он даже на тебя не смотрит… представь что-нибудь весёлое, забавное… как было в Гарри Поттере с богардом на уроке Римуса. Что-нибудь забавное… Открыв глаза, поняла, что картина не сильно поменялась. Всё та же ночь, фонарь, монстр и плюшевая игрушка зайца размером с человека, что скрестив руки в боксёрских перчатках, топала ногой. Это… что? Порефлексировать в полной мере у меня не получилось. Заяц, очнувшись, ринулся в атаку. Получивший по морде, монстр схаркнул сгустки жёлтой крови, опасно скалясь и рыча на полу-прыгающую, как боксёры на разминке, игрушку, что дразнясь, делала характерные выпада руками. Это такой сюр, только вот смеяться или улыбаться, совсем не тянет. Монстр зарычал и прыгнул на зайца. Мощные конечности оставили на асфальте пробоины в месте, где стоял боксёр. Сделав по инерции несколько шагов вперёд, чудовище развернулось и готовилось к новому броску. Заяц вопреки здравому смыслу, обрадовался и всем видом показывал как он рад, а ещё… он махал рукой? Появившийся за спиной монстра загорелый парень был в чёрном свободном пальто и таких же очках. Существо попятилось, но не отступило. Приняло такое положение, в котором видело обоих соперников. Новое лицо, не сговариваясь, действовало с зайцем одновременно и слаженно. Их действия были похожи, будто один продолжал действия другого и так по кругу. Белоснежку давили в прямом и переносном смысле. Смотря на это безобразие, возникала лишь одна мысль — участь монстра предрешена. Победив рассыпавшего чёрным прахом монстра, интересная парочка стукнулась кулаками и ушла за свет фонаря. Я сделала вдох, другой, чувствуя свободу от страха и вместе с этим странное, непонятное мне чувство, которое, наверное, можно описать, как раздражение? Что за дурка?! — Сугуру! — голос мамы был неожиданным, как гром среди ясного неба. — Сугу… кхе-кхе, — прочистила напряжённое горло, — Сугуру слушает, — медленно произнесла, не до конца ещё владея голосом. — Что ты делаешь? — голос матери был взволнованным и недоверчивым. — Сижу, — не без труда наклонила затёкшую голову, чтобы проверить, что ещё я могла успеть натворить, но как назло ничего не было, кроме скованности, ватности в теле. Уверенна, что не сиди я, ноги не удержали бы. — С поднятой рукой? — повернув голову к ней, отметила, как выразительно она приподняла тонкие брови. — Ой. Ой-ой-ёй, — запричитала я, — как же так? Рука сама стоит и не двигается? — даже если я что-то произнесла не так, интонация нарочитой детской недоверчивости понятна на всех языках. — Да что ты? — уже более расслабленно спросила она, и я её даже понимаю: одно дело — ребенок, что хочет привлечь внимание и другое дело — ребёнок со странностями. — Ой! — уже натурально взвыла, — Как больно! Почему так больно? — неужели я так долго простояла с поднятой рукой? — У тебя рука онемела, — произнесла спокойно и даже с небольшим превосходством. — Я не хочу, чтобы она онеи… онела… мела… — пыталась повторить новое слово. В борьбе между японским языком и попаданкой лидирует японский язык! Один, нуль. — Онемела, — милостиво снизошла Умэко. — Да, — бесцветно произнесла, другой рукой касаясь пострадавшей конечности. От неприятной, пробегающей электрическими волнами боли, скуксилась, — Больно, — жалостливо, на грани плаксивости произнесла. Соскочив, хотя больше сползя со стула, кинулась к маминым ногам. — Сугуру помогут мамины обнимашки! — пристав почти, как банный лист к женской ноге, доверчиво заглядывала в глаза, — Только осторожно. Ручка ещё болит. Получив тёплые поглаживание по голове, я чуть расслабилась. Спряталась лицом в фиолетовой до пола юбке. Напряжение медленно отпускала скрученное тело. Могу же я быть ребёнком? И спрятаться вот так от всех проблем? Пока ещё могу.