Часть 3. "С"

«На каменной стене храма было вырезано стихотворение под названием «Утрата», в нём всего три слова. Но поэт соскоблил их. Утрату нельзя прочесть… можно только почувствовать.» Мемуары Гейши. Нитта Саюри.

Снежка.

      У дома яркой реальности не было чудовищ. Тени здесь едва теплились под лавками и в дворовых переходах, стороной огибая детскую площадку. Они сжимались в углах теплого подъезда, куда едва доходил свет и отпрыгивали в стороны, когда двери квартир открывались. Тени молчали, не шевелясь и почти не выползая из своего Морфея в реальность.       Снежка не видела здесь чудовищ. Ни в день, когда убежала прочь из квартиры, в которой совершила дурость, вмешавшись в ход осколочного сюжета, ни после, через неделю, когда пришла вечером к двери с серебристым номером «18», долго решаясь нажать на звонок.       Ни спустя месяц, когда пришла сюда во второй раз, стуча в дверь громко, почти отчаянно.       Ни сегодня.       Из квартиры, куда хотела попасть Снежка, не доносилось ни звука. Будто в то цветное утро, наполненное клубничными напитками, чудовища исчезли, прихватив с собой женщину, назвавшуюся Мией Михайловной.       

***

      Меняющие. Люди, что могли влиять на реальность через запутанные потоки мира Морфея.       Они были разными: некоторые носили отпечатки слабого дара, благодаря которому лишь предсказывали смутные урывки будущего или видели правдивые баталии прошлых лет.       Бывали обладатели даров средней силы: они застревали на четвертом слое Морфея, самом высоком и нестабильном, в который могли проникнуть любые смертные. Здесь легко удавалось создавать воздушные замки или страны, становиться королями, богами, проживая жизнь за жизнью в мимолётной миге сна, чтобы утром открыть глаза в серой реальности. В отличие от обычных людей для Меняющих сны были материальными и их последствия не растворялись в утреннем сумраке. Ты мог ощутить вкус мяса дракона и проснуться сытым. Мог прочувствовать до последней искры шар заклинания, выпуская его во врага — проклятого некроманта или урзурпатора-короля. И умереть мог тоже вполне реально.       Снежка знала меняющих четвертого слоя. Видела, насколько быстро они сходили с ума, впадая в зависимость от Морфея, желая в нём остаться.       Она знала, что Морфей — это не райская страна грёз.       Снежка Олейник была одной из сильных Меняющих. Одной из тех, кто в обычном состоянии обитал на третьем уровне, где тени-охранники сторожили дыры в низшие слои. Где не было волшебных академий и сказочных башен — лишь реальность оставляла крошечные допуски к чужим смертям, сохраняя отрывки памяти последнего вдоха.       Третий уровень не вредил и не сводил с ума. Он был относительно безопасным. Но это не значило, что девушка всегда выживала только на нем.       Снежка получила дар в наследство от матери, которая умерла при родах. Ей всегда снились яркие сны. С детства. Она могла потерять во сне одеяло или подушку, могла проснуться мокрой с головы до пят или… в крови, получив укус чудовища. Отец не понимал этого, не видел в происходящем смысла. Для него в пропаже вещей виноватой казалась случайность. Раны появлялись из-за лунатизма. Только из-за него.       Однажды Снежка ушла на неделю, в течение которой чудовища загоняли ее все глубже: с четвертого на третий, с третьего, по долгим промежуткам… на второй.       Вторая категория казалась пустой. Тени здесь были везде. В каждой щели, в каждом сантиметре воздуха, в каждом отголоске звука. Снежка шевелила ногами и руками, а тени двигались вместе с ней, и между ними, в узких промежутках, девочка разглядела золотистые нити. Узелки. Переплетения. Целые паутинки.       В тот раз твари ее нагнали. Они вгрызлись в руку, не давая коснуться нитей, и увидеть, что из себя представлял второй слой Морфея.       Снежка выпала из сна на грани смерти, на грани того, чтобы ее образ запечатлелся на третьем. Она поняла это четко, мельком увидев собственный искажённый силуэт, когда проваливалась сквозь иной мир в реальность.       Тогда она ещё не вмешивалась в Морфей, и он не воспринимал Снежку как врага. Тогда она ещё видела цвета во сне. Хотя бы в нём.       Врачи, друзья и знакомые отца, держали ее в больнице долго. Слишком долго. Так долго, что она устала. И сама того не понимая, стала проваливаться в Морфей чаще. И глубже.       Ее звали нити так же сильно, как зовёт средних четвертый слой.       Именно тогда Снежка впервые увидела маму.       Она коснулась нити, выскочившей между потоков живых теней, случайно. И как только босая нога задела золотистый узелок, Снежка провалилась на первый слой.       Маме было семь. Тогда её интересовали кочевники степей, их конфликты с азиатскими странами, шёлковый путь. Мама уже умела проваливаться в Морфей правильно, контролируя видения. Она тоже была Меняющей.       Первый слой Морфея — реальность. Снежка поняла это гораздо, гораздо позже. Как и то, что девочка с двумя худеньким косичками, на концах которых были бледные белые бантики, — её мать.       Девочка сидела на полу посреди полупустой комнаты, где кроме стола, кровати и ковра на стене мебели больше не было. Сидела в окружении кучи тетрадей и аккуратно выводила новые строчки, высунув язык и сверяясь с толстенькой книжкой.       Снежка не поняла, где оказалась. Она ещё никогда не видела таких насыщенных цветов у будто бы реального мира. Синее платье на девочке, черно-жёлто-коричневые узоры на красном полотне ковра, ярко-зелёные корешки тетрадей. Даже пыль, вьющаяся в воздухе, окрашивалась солнцем в золотистые тона.       Снежка сдавленно выдохнула и попыталась ущипнуть себя. Больно.       Этот способ никогда ей не помогал.       Девочка на полу от вздоха дёрнулась, увидела Снежку и запищала, кинув учебник. А Меняющая легко поймала его.       — Ты кто такая? Как ты сюда попала? — выпалила девочка и стала оглядываться по сторонам, отчего одна из её косичек перекинулась через плечо.       — Снежка… — тихо ответила Олейник. — Провалилась…       — Снежка? Белоснежка что ли? Так «проваливаться» это из другой сказки, — недоуменно протянула ровесница, а затем прищурилась.       — Я не из сказки. Из кошмара. Белого, бесконечного кошмара.       — Да ты что? Такой истории я ещё не читала. А ты из какой книжки?       — Не знаю… — пробормотала Меняющая и подошла ближе, протянув ребёнку книгу.       — Хм. Может, ты ещё не написанная сказка? А скажи мне… ты случайно не спишь? — спросила вдруг девочка, и Снежка замерла, не понимая, как обычный человек смог это заметить. Люди редко когда могли определить, что спят. И не способны были понять, реальный ли перед ними человек в Морфее или же осколок фантазии. Даже Снежка в окружении столь ослепительного места, где не было ни единой тени или хвоста чудовища едва не потеряла ощущение, что она по-прежнему в мире сна.       — Сплю.       — Значит, ты не сказка… значит ты — как мой папа, — задумчиво проговорила девочка и затеребила свой бантик. — Подожди. Ты почему тогда трогаешь мои вещи?! Тебе же нельзя! Просыпайся сейчас же!!!       И Снежка проснулась.       Папины друзья выпустили ее из белых застенок палаты спустя год, сказав: «Это просто нарколепсия, немного обострённая. Всё что нужно — не выходить из квартиры одной. Может заснуть на ходу.»       И Олейник засыпала. Сидя в автобусе по дороге в школу. За партой. В коридоре или в столовой.       Она засыпала и проваливалась на первый, к девочке, чей папа был сильным Меняющим. Её звали Ингой Симахиной, и их встречи всегда происходили только когда девочка была одна. Сначала в той комнате с ковром на стене и яблоней за окном, а затем обстановка сменилась смутно знакомым городом. Улицами, где многие дома были одноэтажными вместо многоквартирных монстров. Где редко ездили шумные жигули, зато постоянно мелькали трактора, зерноуборочные машины и многая другая специализированная техника, предназначения которой Снежка не знала.       Любимым местом для того, чтобы побыть в одиночестве, а значит и для встреч со Снежкой, у Инги была скамейка в окружении раскидистых тополей, с которых сыпался пух. По бокам от лавочки возвышались ажурные чёрные фонари и иногда в них горел маслянистый огонёк.       — Я не могу тебя познакомить с папой, но он попросил тебе передать… — Инга достала тетрадку из квадратного портфеля и зачитала: «Не ходи одна, пока не научишься контролировать дар. Не верь в ощущения, которые вызывает четвертая категория. Не лезь в события третьей категории: чаще всего это видения минувшего, и если их тронешь, то изменишь чужую судьбу, и охранники Морфея откроют охоту. Не рви и не двигай нити второй категории. Не влезай в разговоры, события и дела людей первой категории. Не двигай и не трогай вещи, не ешь ничего. Любые изменения или вмешательства в первую категорию опаснее вмешательства в сценки третьего. Никто не знает крайних последствий, потому что все, кто дошел до края, стали Исчезнувшими. Поэтому не лезь, а если не выходит, то следи за состоянием зрения, вкуса, слуха, осязания и обоняния в реальности. Ухудшение состояния хотя бы одного из органов чувств — сигнал. Тебе стоит сразу же подняться до третьего и оставаться на нем, пока не вернёшься в норму. Повторяю: не лезь никуда, не мешайся. Все что ты видишь — уже произошло или обязательно произойдет. От твоего вмешательства не станет лучше. Ты просто должна жить реальностью, и тогда Морфей не будет тебя затягивать.»       Инга отложила листок на скамейку, и аккуратно взяла Снежку за руку.       — Папа попросил зачитать это тебе раз пять, а затем повторять каждый раз, когда ты будешь возвращаться. Это правила для маленьких Меняющих, и, если тебе их не объяснили до того, как ты рухнула на первый, значит, расскажем мы.       Инга Симахина любила лето, жаркие деньки и «настоящую историю». Инга проваливалась во сны точно и тщательно, досконально изучала конкретное событие, что Снежка подозревала: уровень девочки далеко не слабый. Симахина записывала в свои дневники изученные видения, создавая целые серии научных работ, благодаря которым её знали люди. Они окликали девочку, здоровались, иногда останавливались рядом, и Снежка превращалась в одну из теней, — на первом никто, кроме Симахиной, её не видел.       Снежка знала, что люди принимали некоторые записи на ура, называя Ингу молодым гением истории, а какие-то исследования с громкими критическими высказываниями отвергали, утверждая, что все написанное — лишь фантазии ребёнка. Но в реальности Олейник не находила ни этих работ, ни «Инги Симахиной», сколько бы не искала.       Правило «не вмешиваться в события» заставляло Меняющую молчать о том, что в её «настоящем» Инги нет.       Снежка жила миром Симахиной, постепенно осознавая, что место, куда она проваливалась, — отрывок прошлого. Девочки часто гуляли по городу и наблюдали, как здания, мимо которых Снежка проезжала на школьном автобусе, только строились. Они ели клубничное, невероятно вкусное мороженое — единственное исключение, сделанное Симахиной из жёсткого соблюдения правил погружения — и всё время приходили к одной и той же лавке. Мир менялся. Сначала исчезли ажурные фонари и появился жёсткий забор из профлиста напротив скамейки, потом на месте парка начали строить новый квартал. Затем выросли дома и исчез пух, высокие деревья обрубили и пни выкорчевали.       Неизменной оставалась все больше темнеющая деревянная скамейка и аккуратно выдавленная на ней первая буква имени Олейник — «С».       В мире Снежки эта лавка стояла на том же месте: в окружении молодых саженцев, бетонного тротуара и электрических фонарей. Стояла, выкрашенная свежей краской, новая и совершенно чужая.       Говорила в основном Инга, а Снежка слушала.       Их встречи всегда были очень похожи: история какого-то региона, жаркое лето, зелень деревьев и все больше новых зданий. Так однотипно и понятно, что маленькая Снежка не сразу заметила — Инга выросла в три с лишним раза. Бантики сменились хвостом, платья — джинсами и рубашкой, а школьный ранец — сумкой, забитой тетрадями.       Снежка поняла, что Инга стала старше и для неё прошло не два года, а десятки лет, только когда увидела среди сотен друзей Симахиной знакомое, но более молодое лицо.       У парня был нос с горбинкой, чуть более полные губы, не окружённые небрежной растительностью, и длинные волосы до подбородка — в будущем он состригал их до ушей. Инга, заметив Меняющую, быстро распрощалась с парнем и легко перебежала через дорогу.       Симахина весело потрепала её по голове и предложила поесть мороженного, но Снежка не слушала. Она следила за удаляющимся молодым человеком, в котором узнала своего отца.       Мама всегда повторяла, что нельзя вмешиваться в ход событий. Каждый раз одни и те же правила, которые передал в записке отец Инги.       Каждый раз… они зудели на подкорке, сияли, словно звёзды вне городских фонарей. Поэтому Снежка не сказала тогда о том, что она поняла, от кого переняла силу.       Не сказала.       Но Инга прекрасно знала об этом сама.       Последний визит случился в две тысячи пятом году «реальности».       Обычный день, обычная прогулка. Снова тень отца на фоне отдалённого здания. Снежка не была глупым ребёнком.       — Ты хочешь выйти за него замуж? — тихо спросила Снежка, собираясь нарушить правила. Она не повлияет сильно. Вмешается лишь раз — ровно так, чтобы Инга не оказалась связана с отцом и не умерла при родах. Всего раз — и тогда Снежка узнает, что такое «Исчезнуть».       — Да, а что?       — Не надо… — начала было Снежка, но Морфей рухнул. Ее выкинуло из сна так резко, что реальность смазалась, становясь серой. Мир крутило. Трясло. Тени шептались и извивались, удерживая чудовищ внутри.       Что-то ее вышвырнуло. Но что?       Звук. У нее в ушах застрял один длинный, тонкий звук. Снежка приподнялась и увидела пыль осколков. Смазанные силуэты парт, чужие тела в бело-черной форме, пятна раскиданных ранцев, книг, учебников. И звон.       У нее на плече пятно. Горячее.       «Кровь», — заторможенно поняла Снежка.       Что-то произошло. В реальности. В школе, откуда Олейник провалилась в Морфей. Настолько страшное и беспощадное. Искажения третьего слоя в таком количестве наслоились на реальность, что Снежка перестала видеть практически полностью.       Рывок — угол обзора сменился — Снежку вздернули в воздух и затрясли. Плавное движение наслоилось на дёрганный из-за обильного вторжения теней мир.       Слишком карикатурно, размыто.       Её уронило в Морфей. Четвёртый слой.       — Так. Слушай меня. Слушай. Ну же, давай, чудо из сна, реагируй.       Снежка моргнула, пытаясь прийти в себя. Резкая смена слоев сказывалась — четвертый ослепил её одной сплошной вспышкой. Но постепенно Олейник привыкла. И увидела перед собой её — Ингу. Ту, которой не должно быть в две тысячи пятом. Ту, что умерла девять лет назад.       — Мама? — сипло спросила Снежка, в первый и последний раз имея возможность назвать ее именно так.       — Жива… Я успела, — Инга упала на землю, выпустив плечи девочки из рук. — Успела… — Она потянулась ладонями к лицу и ожесточенно потёрла кожу. — Так, мелкая. У нас мало времени. Я влезла в будущее, а это худший из вариантов замыкания круга. Слушай внимательно. Ну-ка, ответь коротко — я есть в твоём настоящем?       — Нет…       — Полное исчезновение? — пробормотала Инга себе под нос. — Но ты родилась. Значит, мне нужно вернуться и удержать круг от падения. Так… теперь запоминай, возможности повторить у меня не будет: круг — это зацикленный пояс события, случающийся, если Меняющий трогает исконное происшествие. К примеру, мой отец додумался заставить мою мать встретить нового мужа до того, как сам исчез. Сейчас я спасаю тебя, именно поэтому когда-то ты смогла провалиться ко мне через временной разрыв. Я не знаю, где начало и конец, какое событие создало цепочку, а какое — замкнуло, завершив — у круга всегда так. Ты просто вмешиваешься, переписываешь историю, и чем жёстче последствия, тем больше шансов, что Меняющий Исчезнет. Вообще. Всё, что он создал, пропадёт, все, кому помог, о нём забудут. Кроме Меняющих, конечно. Но и мы с нашим даром не сможем больше встретиться, потому что нас стирает из себя сам Морфей. Я не смогла увидеть отца, ты не сможешь… — Инга говорила быстро, торопливо, а затем прервалась.       — Нет, это… я отвлеклась. Если ты увидишь, что круг образован — сигналы передают органы чувств — то обязательно замкни его. Это даст тебе шанс. При самом грамотном круге — вмешательство изначально будет существовать в твоей жизни, и ты даже не поймёшь, что образовался круг. То есть… если ты влезла в события первого, а в реальном мире ничего не изменилось — не вылезли охранники, ты не исчезла — значит, ты в будущем замкнула круг в прошлом. То есть довела какое-то событие до логического конца-начала. Это… сложно. Как же быть, Мёрф… прости, не осталось никого, кто мог бы нормально объяснить значение кругов: все, кто знал об этом, прошли через Исчезновение. Их даже на первом слое не найти. Поэтому, прошу тебя, не лезь никуда. Без знаний замкнуть круг без последствий практически нереально. Падай на третий и не трогай там никого и ничего. Тогда тебе и не придется искать, что именно ты начала и как это завершить.       Снежка попыталась вставить в торопливую речь хоть слово, но у нее не вышло: Инга стала бледнеть, словно призрак. Увидев свои руки, Симахина дёрнулась.       — Черт бы побрал эти законы Морфея. Прости, мелкая, мне пора. Не приходи больше на первый. И прощай.       Снежка осталась одна, наедине с теми правилами, что выучила наизусть. И с собственной послушностью, которая заставила её не выболтать ни разу во время спуска в нижний мир, что Снежка видела цвета только на первом, рядом с единственным человеком, который её понимал.       Олейник с самого детства отличалась редким типом дальтонизма вдобавок к нарколепсии.       

***

      Покрашенная в ярко-зелёный лестница медленно тускнела с каждым её визитом. Тени, словно чувствуя усугубление её состояния, начинали шептаться, передавая вести. Скоро, совсем скоро Снежка провалится глубже, чем на третий слой, и тогда от чудовищ не спасёт свет.       Она не понимала, что происходит: Мии Михайловной будто бы не существовало в её мире, как было когда-то с Ингой. Соседи говорили, что квартира пустовала несколько лет — прошлая хозяйка, будучи одинокой старой женщиной, съехала самостоятельно в дом престарелых. Но Снежка чётко помнила и вид квартиры, и вкус еды. И то, как легко она провалилась на третий и вернулась назад.       Олейкина знала — это было реально. И так же чётко она видела, что в её времени Мии будто бы не существовало. Если бы Снежка догадалась в тот день узнать фамилию, она могла бы попытаться найти женщину через интернет в компьютерном клубе.       Если бы…       Она сидела на второй ступеньке лестницы, глядя на злосчастную цифру «18» и не знала винить себя в исчезновении женщины или строить теории заговора о Меняющей, способной вытаскивать соплеменников в другое временное пространство. Был ли это искажённый первый слой? Что происходит?!       Снежка очень хотела проверить, что с Мией Михайловной всё в порядке. Что чудовища не бросились на неё, стоило Снежанне захлопнуть дверь квартиры. И она не могла этого сделать. Просто не выходило.       Девочка уткнулась лицом в колени, выше натянув шарф.       Кажется, она стала проваливаться в Морфей — уж очень довольно зашептались тени.       Снежка почувствовала запах. Скверный — смесь гнилых овощей и мочи, и подняла голову.       Подъезд изменился: лестница стала тёмно-серой, в углах забилась грязь, а на стенах появилась куча карикатурных или матерных рисунков. Она моргнула, пытаясь понять, провалилась ли на первый слой.       А затем хлопнула дверь подъезда и послышались шаги. Снежка рефлекторно выглянула сквозь перила и обмерла: по лестнице медленно поднималась Мия Михайловна. Её каштановую с рыжиной макушку Снежка отличила мгновенно.       На женщине были медицинская маска, всё та же серая куртка, шарф. Коричневые, замшевые и сырые от снега ботинки.       — Оу. Привет, пропажа. Ты как, живая? — хрипло, ужасно простуженно сказала женщина, ставя белёсые пакеты-майки на пол.       Живая. До ужаса реальная.       И Снежка, сама того не замечая, расплакалась.