Часть 5. Забытое прошлое

«Встречи никогда не забываются, просто вы не можете вспомнить…» Унесённые призраками.

      

Снежка.

      Она завела маленький блокнотик с рисунком единорога на обложке для того, чтобы записывать происходящее, надеясь найти закономерности. Две встречи, одна из которых — Снежка была в этом уверена — произошла в будущем. В том году, когда в квартире под номером «восемнадцать» жила Мия Михайловна.       Скорее всего первое столкновение тоже случилось в другое время. Только вот Снежка не знала дат. Землю укрывали дряхлые сугробы… снег был мягким, водянистым, застывая от ночного воздуха, как бывает с резкими, но слабыми заморозками осенью. Да и куртку Мия накинула тонкую.       Во второй раз она заметила за окном голую землю и капель. Куртка и обувь у Мии были всё теми же, да и в квартире ничего не поменялось. Именно поэтому Снежка склонялась к мысли, что для женщины прошло не так много времени, как для неё.       Девочка стала чаще наведываться в подъезд дома, находившегося возле любимой скамейки. Записывала изменения теней и внимательно следила за цветом лестницы. Ничего не происходило. А время шло. Краски вновь стали выцветать, зима сменилась весной. У отца появилась новая пассия с двумя сынишками на руках, — иногда Снежке казалось, что он детей коллекционирует. К концу весны в их квартире стало до отвращения шумно, а лестница в подъезде Мии полностью выцвела.       Снежка убрала блокнот в ящик стола. Снежка не была уверена, что сможет встретиться с Мией Михайловной. Чудо спряталось, прихватив с собой возможность различать краски. Девочка снова забралась на подоконник, старательно избегая школы с её вечным гулом, но теперь бедлам царил и в квартире.       Стало легче дышать, когда отец сместил фокус внимания с неё на новое увлечение. Но этом мире все равно не осталось места, где она могла бы спрятаться. Даже Морфей отвергал Олейник. Поэтому Снежка терялась в тайниках памяти, прокручивая воспоминания об Инге и Мие. Она представляла, что могла бы им сказать или как ответила бы на вопросы, вспоминала диалоги, детально воспроизводила события, прокручивая их снова и снова.       Речь Мии Михайловны о бабушке сначала вызвала отторжение. После Снежка ощущала обиду на то, что кто-то настолько близкий маме мог забыть о ней. А затем Снежка начала представлять, как выскажет все Инне Валерьевне. Снова и снова, распаляя желание увидеться.       Она, сама не понимая зачем, стала пешком добираться до дома в те редкие дни, когда у отца получалось выпнуть её за порог. Девочка делала крюк, заходя всё дальше. Проходила мимо тех многоэтажек, на месте которых раньше находились деревянные, окружённые яблонями и малинниками дачи. Вспоминала сладковатый вкус красных ягод, украдкой сдёрнутых с выглядывающих из-за забора кустов, и забиралась всё дальше, в район низких четырехквартирных домов, в маленьких двориках которых были разбиты засыпанные подтаявшим снегом огороды.       Этот район в мамином детстве считался молодёжным и элитным. Места здесь выделялись всем жителям бывших деревянных хибар. Одну из квартир получили Симахины. Мама жила в ней до окончания школы, а бабушка не переехала до сих пор.       Снежка с трудом нашла нужный дом — раньше его окружали раскидистые тополя, а сейчас площадка между дорогой и огородами пустовала. В груди глухо бухало сердце, живот скручивало от тревоги. Она забралась дальше обычного, практически вплотную подошла к нужному дому.       Медленно, не обращая внимания на ломоту в теле, Снежка переступила через трубу, наполовину врытую в землю, и шагнула на асфальтовую тропинку. Было так страшно, что казалось, будто бы перед ней возвышался вал из теней, заполненных охранниками. Хотелось развернуться и сбежать, вихляя по узким улочкам, чтобы через час закрыться в собственной комнате и больше никогда из неё не выходить. Но вместо этого Снежка прошла между низеньким забором и стеной дома и шагнула к веранде, с двух сторон заканчивающейся входами в квартиры.       Деревянные ступеньки были выкрашены чуть облупившейся краской. Дверь Симахиных была металлической, в отличие от своей деревянной, покосившейся соседки.       Снежка замерла. В голове вспыхнуло видение: Инга распахивает дверь и сбегает по ступенькам, а затем поднимает голову, радостно вскрикивает и бросается обнимать Олейник.       Девочка медленно стряхнула грязь с кроссовок, поднялась на веранду и нажала на звонок.       «Суббота. Даже если бабушка не вышла на пенсию, сегодня она должна быть дома», — именно из-за этой назойливой мысли она зашла во двор. Снежка нажала на звонок ещё раз, понимая, что желание выговориться не поможет ей преодолеть страх повторно.       Скрипучая мелодия звонка стихла, оставляя после себя пустоту. Из квартиры не донеслось ни звука, и девочка расстроенно отвернулась. Не нужно было приходить. Она для этой женщины не более чем незнакомка. Снежка медленно спустилась вниз.       По пасмурному небу прошлась яркая вспышка.       «Первая гроза?» — запахло озоном, и девочка остановилась, разглядывая вспухшие тучи. — «Успею добежать до остановки? Пешком точно вымокну до нитки»       Тяжёлые капли упали с неба и, коснувшись ткани куртки, тёмными пятнами впитались в неё. Снежка развернулась и вновь вошла под навес веранды, усевшись на чистые ступеньки. Прошла минута, другая. Дождь накрапывал моросью. Поднялся сильный ветер, подкинувший пакеты и обёртки от сладостей, и с неба хлынуло.       Омывая остатки сугробов за покосившимися забором, вода пыталась освободить сухие, сплетённые и изломанные ветки малинника. Куски вымороженной земли смешивались с потоками, превращаясь в грязь.       Она сидела на веранде, будто бы в коробе телевизора и смотрела на квартал частных домов. На то, как гроза окропляет мир, вымывая тени, уничтожая подглядывающих из них чудовищ.       Вскоре тучи похудели, давая солнцу выглянуть. Мир раскрасился светом. Жаль, что она не видела жёлтых переливов капель, яркости умытой тропинки, зелени первой травки или того, в какой цвет выкрашена веранда.       Жаль, что с Мией Михайловной не удалось встретиться. И с бабушкой…       Позади щёлкнул замок, и Снежка дёрнулась, оборачиваясь.       — Простите, я просто… — тихо забормотала девочка, увидев женщину за шестьдесят, с выкрашенными в тёмный волосами, корни которых были полностью седыми. В клетчатом кардигане, на кармане которого было вышито «СИ».       Симахина Инга.       Инга.       Мамины записи, научные работы, карты, дневники и одежда исчезли. Снежка искала их с малолетства, мечтая увидеть и пощупать хотя бы кусочек её жизни. Но всё, что девочке досталось, — пустая коробка, на дне которой лежала пропыленная кофта с инициалами «ОС».       Все встречи с мамой на первом слое происходили в тёплые времена года. И инициалы «СИ» Инга вырисовывала каллиграфическими буквами на своих тетрадях и картах, а иногда хвасталась аккуратно вышитыми буквами на платках. Серебристые переплетения нитей всегда нравились Снежке больше всего и она, не стесняясь, выражала восхищение каждый раз, когда видела аккуратные петельки. И однажды Инга сунула в металлическую коробочку ключ и упакованную в пластик бумажку, закопав её под лавкой.       — Так. Раз эта скамейка есть в твоём мире, то оставим это здесь. Смотри, возвращаешься в реальность, откопаешь — и дуй в банк. Ячейка под номером «22». Там тебе подарок от моей мамы. Мама оплатила хранение на ближайшие годы, а я обещаю проплатить ещё лет на пятьдесят. Так что думаю тебе хватит времени на то, чтобы до неё добраться.       — Почему я не могу забрать подарок с собой?       — И ненароком сломать будущее? Не нужно. Ящики надёжнее. А если не сможешь забрать, скажешь мне, и мы с мамой закроем ячейку.       Закрывать ничего не пришлось.       В тот же день, проснувшись дома, Снежка быстро накинула обувь, — стояло жаркое лето, — и побежала к любимой лавке. Не обращая внимание на прохожих, она залезла под скамейку и стала раскапывать твёрдую землю голыми руками. Поначалу шло плохо, но девочка упрямилась и, обломав ногти, смогла вырыть ямку. Копать пришлось глубже, чем Снежка запомнила, но баночка оказалась на месте. Как и ключ, и бумажка, которые практически не изменились.       Вскочив, Снежка огляделась, вспоминая, в какой стороне находилось здание банка, а затем сорвалась с места.       Близился конец рабочего дня, и зал практически пустовал, лишь люди в аккуратной офисной одежде живо переговаривались, закрывая окошки обслуживания. Снежка подбежала к ближайшему окну, за которым женщина активно переговаривалась со своей соседкой, уже успевшей спустить жалюзи.       — Мне нужна камера хранения. У меня ключ и бумажка с договором, — выпалила девочка и поднялась на носочки, вытянув вверх смявшуюся бумажку.       — Камера хранения? Девочка, у нас нет такой услуги, — раздался скрипучий голос сквозь динамик.       Как это — нет? Ключик есть, а замочка для него нет?       Охранник у входа поднялся и подошёл к ней, протянув руку.       — Что там у тебя? Покажешь? Снежка, пусть и настороженная, не понимала, какой же банк ей теперь искать, поэтому отдала дяде свою драгоценность. Сердце часто стучало в груди, переполненное предвкушением. Лицу было жарко. Инга, о которой не было ни слова упоминания в реальности, оставила ей подарок. — Ого, малышка, так эти схраны давно уничтожили или перенесли. По адресу, где они находились, сейчас торговый центр стоит.       — Она с выпиской из Михайловского? Это который шесть лет назад закрылся? — вновь прозвучал усиленный динамиком и барахлящий голос.       — Так да, — кивнул охранник, а затем опустился на корточки, чтобы видеть лицо Снежки. — У тебя что же, даже ключик есть?       — Да. Это… это моей бабушки.       — Подожди секунду. Михаловна! Светлан Михайловна! А разве не нам переносили храны Михайловского? — Громовой голос прокатился по всему приемному залу, и со второго этажа раздался крик:       — К нам! Пять ячеек было, две из которых забрали! — Послышались шаги и по лестнице сбежала тонкая женщина лет сорока, поправляя очки на переносице. — А что?       — Да вот ребенок с договором и ключом. Забрать ячейку хочет.       — Да вы что? Покажи-ка ключик, девочка.       Она протянула ключ женщине, а через пять минут открыла им железный ящичек, в котором оказалась картонная коробка. На её дне лежал плотный, покрытый пылью свитер.       — Милочка? Это вы мне в дверь трезвонили? — тихо поинтересовалась бабушка, вырывая её из отблесков воспоминаний.       Дождь продолжал шуршать. Мелкие брызги долетали до рюкзака и джинсов Олейник. А в сознании на неё обрушился вал из теней.       — Да, я… я хотела с вами поговорить… здравствуйте, — едва ли не поклонилась Снежка, вцепившись в лямку своего рюкзака.       — Телевизоры или пылесосы не нужны, кредиты и займы не беру. Косметикой не интересуюсь, — договорив, женщина быстро закрыла дверь и щёлкнула замком.       — Я не… — но тихий голос девочки не услышали: слова, коснувшись досок веранды, соскользнули по ним.       «И…? Это все?» — заторможенно подумала Олейник, разглядывая металлическую дверь. Диалог вышел совсем не таким, каким его себе представляла Снежка, и внутри разрасталась тишина.       Она развернулась и замерла, глядя на грозу, которая и не собиралась стихать, хотя тучи поредели ещё больше, выпуская целые снопы света. Сжав лямку сумки, она подняла руку, прикрывая голову, приготовившись вломиться под холодные струи, и по скользкой земле бежать до ближайшей остановки.       Замок за спиной щёлкнул повторно.       — Из соцслужбы или налоговой? Больно уж ты молоденькая для работы, — пробубнила женщина, распахивая металлическую дверь шире. — Проходи, послушаю о твоих товарах.       — Я ничего не продаю, — ответила Снежка и замялась. Ей уже не хотелось говорить. Сейчас больше всего на свете она желала забиться на подоконник и провалиться в Морфей, чтобы никогда больше… — И я школьница.       — Рановато до поздравлений пенсионеров… ну или поздно, это с какой стороны смотреть. Заходи давай, милочка, чаем напою, послушаю твою тему для разговора и отправишься домой, — вновь приглашающий жест рукой, но девочка не сдвинулась с места. Ей было страшно. Затея казалась бредовой, и внутри всё сильнее поднималось желание расплакаться. Потому что «СИ» серебристыми нитями не желали исчезать с кармана. Потому что глаза женщины были бледными, и Снежка сразу поняла, что они того же льдисто-голубого оттенка, как у неё самой.       — Я ваша внучка… — пробормотала Снежка, ощущая, как плотным капканом схватывает грудь.       — Внучка? Но у меня нет детей, откуда внучке-то взяться, — хмыкнула женщина, скрещивая руки на груди.       — Я ваша внучка, — чуть твёрже повторила Снежка, чувствуя, как в ней закипает обида. Инга так любила эту женщину. Она столько о ней рассказывала, хотя и не называла никогда фамилий, лишь раз проболтавшись с именем и отчеством. Мама так ею восхищалась, и Снежка знала, что эта женщина в курсе о даре Меняющих. Но сейчас она говорила, что у неё не было детей. Будто бы Инги не существовало. Будто бы Снежка одним своим рождением стёрла её из жизни. — А ещё у вас была дочь — Симахина Инга. «СИ» на вашей кофте — это её инициалы.       Сжав лямку обеими руками, она плотно вдавила её в грудь, пытаясь удержать слёзы. Девочка уставилась в металлический порожек двери и забормотала:       — Инга родилась в 73, в июле. Она любила историю. До 83 вы жили в частном доме, и Инга любила разбирать свои выкладки на полу, обложившись тетрадями, книгами и самодельными картами из склеенных скотчем листов бумаги. В той комнате был кривой потолок, один угол сильно провисал. На стене висел красный ковер. А на улице возле окна ютилась яблоня. Сейчас там многоэтажки. В 83 вы переехали в этот район, потому что ваш старый дом собирались снести, а эту квартиру вам подарили по какой-то государственной программе. Ингу знали люди, часто окликали на улице. Она любила парки и масляные фонари, и очень расстроилась, когда последний из них убрали. Она даже устроила ему похороны вместе со всеми своими знакомыми. Инга болела астмой, поэтому никогда не нюхала цветы и не ела некоторые продукты. А ещё она обожала клубничное мороженое, какое выпускал местный маслозавод именно для этого города вплоть до 2003 года. Инга поступила на исторический в пятнадцать, закончила его в девятнадцать и тут же смогла стать ассистентом на кафедре, благодаря своим выкладкам. Она проработала там четыре года, прежде чем в 96 умерла при родах и… и… исчезла…       Женщина слушала молча, не перебивая, и чудилось в этой тишине, разбавляемой лишь отзвуками стихающего ливня, желание прогнать сумасшедшего ребенка прочь.       — Вы… вы любите вязать. Вы работали секретарем в банке и всегда в свободное время вязали вещи, которые после продавали или дарили. Вашей фишкой было оставлять на изделиях, которые были подарочными, инициалы человека. Всегда три буквы. Но только на вещах Инги было две — «СИ». И на моей кофте тоже две — «ОС». Голубой кофте, инициалы серебром на рукаве…       Слезы все-таки побежали, обрывая слова. Снежка всхлипнула, боясь посмотреть на женщину. Зря она все это затеяла. Не существует человека, который бы поверил в Меняющих после их исчезновения. Никто никогда не станет слушать о том, что их воспоминания стёрли или изменили. Инги не было. Не было, но с каждым сказанным словом её существование будто бы тусклыми призраками возвращалось в мир. Своим голосом Снежка меняла реальность, возвращая в память исчезнувшего человека. Словно бы заново восстанавливая выдернутую со второго слоя нить.       Именно поэтому она не собиралась останавливаться. Пусть она запомнится сумасшедшей или безумной девочкой, а не внучкой, но зато в мире появится ещё один человек, который будет знать о Симахиной Инге.       Она набрала в грудь воздуха, чтобы продолжить: рассказать о любимой одежде, о цвете волос, о пищевых привычках и какие улицы Инга знала наизусть, кого называла своими друзьями, но не успела.       — Ну-ка, девочка, иди сюда, — ноги женщины, обутые в тапки, сдвинулись внутрь лоджии, и Снежка почувствовала себя сдувшимся шариком, который порвали о десятки острых гвоздей.       Она, шмыгнув носом, шагнула внутрь и замерла, глядя на то, как женщина открывает дверцы шкафа и достает коробки, по очереди заглядывая в каждую. Среди вещей разного оттенка серого и мотков пряжи мелькнули буквы чужих инициалов. А затем женщина вытащила очередную коробку, и Снежку ослепило. В руках Инны Валерьевны оказался старый, гораздо старше того, что носила Снежка, свитер небесно-голубого цвета. Потрёпанный, немного выцветший, но целый. Он отличался размером, был в разы крупнее. И только. На рукаве сияли инициалы «ОС».       Прижав свитер к груди, женщина обернулась.       — Ящики в углу позади тебя. Загляни-ка в них.       Снежка, словно завороженная, обернулась и коснулась одной из коробок, сдергивая ногтём скотч. Внутри вспыхнули осколки первого слоя — зелёные тетрадки. И в углу одной каллиграфическим почерком было выведено «СИ». Снежка пролистала часть тетрадей. Почти все были пустыми, и лишь в некоторых мелькали короткие фразы-вопросы.       Олейник поставила коробку на пол и вскрыла следующую.       Книги. Те, что чаще всего читала Инга, поля которых она испортила кучей карандашных пометок. Сейчас они были мятыми и ещё более старыми, но абсолютно чистыми.       В следующей коробке были листы бумаги, склеенные скотчем. А в последней лежали блокноты с разными обложками — в некоторых из них раньше хранились рефераты и доклады Инги. Другие записные книжки, обтянутые кожей, тоже пустовали. И лишь картонные, плотные и объемные тетради были заполнены, зияя пробелами в самых неожиданных местах.       — До 96 я вела дневники. Любила писать мелким почерком, но не помню, почему оставила такие пробелы. И не помню, зачем мне столько тетрадей. Зачем мне склеенные листы? Или лишние блокноты? Учебники? Я поняла, что знаю историю в какой-то степени, но отличную от того, что пишут в большинстве книг. Знаешь, однажды… я просто открыла глаза и подумала, что устала. Сходила на работу, оформила отпуск, а внутри будто бы поселился клок рассеянности. Я смотрела на привычные вещи и ловила себя на мысли, что не помню, почему они когда-то меня интересовали. Смотрела на улицы и не понимала, почему они для меня важны. Смотрела на эти тетради, разбирая вещи, и чётко понимала, что сама похожа на одну из них. Я обратилась в больницу. Мне постановили амнезию, частичную. И тогда я села читать дневники, о них-то я помнила. А записи неожиданно чётко повторяли очертания моих собственных воспоминаний, не восполняя пробелы. Лишь обозначая, где они возникли. Я знаю, что изучала что-то. В одной из записей была длинная речь, в которой я писала, что не хотела бы забыть. И пробелы где, как я думаю, когда-то описывалось, о чём именно я не хотела терять память. Думаю, эти дневники должны были мне помочь при амнезии, но не вышло. Я забыла, — женщина шагнула вперёд, расправляя кофту, которую чуть ранее смяла руками.       — Ты вполне могла бы быть фанатичкой или той, что пришла запудрить и так поглупевшую голову, но мне кажется, что ты говоришь правду. Потому что я никому не говорила о том, что в этих ящиках. И никому так и не подарила свитер, на котором только два инициала. Я так понимаю, он твой?       Бабушка протянула ей кофту, и Снежка вцепилась в пряжу, ощущая родное покалывание. Пахло по-другому, но это был её свитер. Её. Он вернулся к ней.       Снежка со стуком уронила рюкзак на пол и, кинув туда же куртку, натянула кофту, сразу же согреваясь.       — Скажешь, как тебя зовут? — спросила женщина, обнимая себя руками.       — Олейник Снежанна.       — А я Симахина Инна Валерьевна. Не могла бы ты… чуть больше рассказать об… Инге?       

***

      Снежка радостно вбежала по привычным ступеням, совершенно не рассчитывая, что сегодня ей откроют дверь, но ужасно желая сказать спасибо и поделиться тем, что бабушка не посчитала её безумной.       Запах немного сменился, но девочка этого не заметила. Нажав на звонок, она замерла, нетерпеливо переминаясь и отсчитывая двадцать секунд.       Неожиданно замок щёлкнул, и дверь открылась.       — Снежка? Забыла что-то? — хрипло просипела Мия Михайловна, всё в той же пижаме, с красными от болезни глазами и с испариной на лбу. Такая же, как и три месяца назад.              

Мия.

      Ближе к полуночи Мия закрыла за Снежкой дверь и выползла к дивану, чувствуя острое желание достать маленький фотоальбом — единственную память, которую она забрала из квартиры отца. Коробка со свитером осталась пылиться в чулане, когда после выпуска Ветрова ушла из дома с одним рюкзаком. Сейчас же ехать за ящичком было бессмысленно. Прошло десять лет, и Мия не знала, живёт ли отец всё в той же квартире или давно продал двушку, выбросив детские, помятые сокровища дочери.       Не ставя на паузу сумерки, она зарылась в тумбу, на которой стоял телевизор, и легко нашла в дальнем углу альбом, прижатый плотно-уложенными стопками книг. Вытащив его, она села на пол и открыла снимки.       Рассмотреть первую фотографию она не успела — тренькнул звонок. Ветрова со вздохом отложила альбом в сторону, поднялась и, шаркая, подошла к двери.       Встав на носочки, она выглянула в глазок и тут же щёлкнула замком.       — Забыла что-то? — пробормотала Мия.       На Снежке красовались: голубой свитер, тёмные штаны, летние кроссовки. За спиной появился рюкзак. То, что девочка не переоделась, женщина поняла быстро, заметив лёгкий загар на бледном лице и пару сантиметров лишнего роста — теперь Снежка была вровень с Мией.       — Ого… забавно… ну проходи, маленькая жена путешественника во времени… или ты у нас тот самый неконтролируемо-перемещающийся муж? — Мия отступила в сторону, а затем прижала руку к голове: температура опять поднималась. — Что за бред я несу. Может, нужно вызвать скорую, ведь ты моё горячечное видение?       — Я… — Снежка замерла, быстро осматривая всё, что могла: и как Мия одета, и вещи в коридоре, и злосчастные ботинки, поникшие у стены. А затем хрипло и тихо спросила: — В каком году вы живёте, Мия Михайловна?       — В двадцать третьем. Двадцать первое… хотя скорее уже двадцать второе октября. Где-то полпервого ночи.       Снежка замерла, бормоча себе под нос едва слышимые слова, а Мия звонко чихнула. Когда же ей уже полегчает…       — Двадцать третий? В начале двадцатого века…? Дом построили в восьмидесятых… значит, двадцать первый…       — А ты из какого года? — хмыкнула Мия, подавив в себе желание осмотреться в поисках духа времени. Она заметила на рукаве «ОС» и прикинула шансы, по которым бабушка Снежки ведьма или тот самый «призрак».       «Какие же глупости лезут в голову. Может, Снежка живёт в соседнем подъезде? Отпросилась у родителей переночевать, собралась и выбежала как есть. В рюкзаке у нее наверняка пижама и зубная щётка. А кофта… мало ли», — подумала Мия, опираясь спиной о стену.       — Из две тысячи двенадцатого.       — Значит, не соседка… — Мия чувствовала нежелание верить в такую чушь. Чувствовала, как просыпается скептик, выращенный годами недоверия ко всему, и орёт благим матом про розыгрыш, но глядя на лицо девочки, она не могла сказать ни слова насмешки. — Там твоя сырная пицца осталась. Пошли, доешь. И расскажешь, что думаешь по поводу… времени.       Снежка кивнула и переступила через порог. Разувшись, она первым делом повернула в сторону балкона, и Мия, войдя в гостиную, убедилась, что девочка разглядывает стеклянную дверцу.       — Я могу открыть…? — обернувшись, спросила Снежка, и Мия кивнула. Девочка провернула ручку вниз и вышла наружу, наступив на тёмный, чуть поблескивающий от влаги бетон. Она высунулась из-за перил, разглядывая улицу. — И вправду октябрь. А в первый раз мы когда встретились.?       — Неделю назад.       Снежка вернулась в дом, закрыв дверь, а затем, оставив пару мокрых следов на полу от повлажневших носков, упала на диван и вытащила из портфеля блокнот.       — Так, значит первый раз… а второй двадцать первого… и третий… — бубнила она себе под нос, делая записи, а Мия села на стул лицом к ребёнку и замерла, не зная, стоило ли говорить, что была ещё одна встреча. Будто бы доказывая, что перемещения во времени — это правда, в голове у Мии крутились слова, что старшей сестры у девочки нет. Ветрова бы легко убедила себя, что это глупый розыгрыш, но дети не вырастают так за час. А строить теории о близнецах и о идентично похожей на них Анне, строящих каверзы, казалось большей дуростью, чем просто поверить, что Снежка явилась из прошлого.       — Ещё девятнадцатого. Только ты была старше, — всё же сказала женщина.       — Вот как? Это что получается, для меня перемещения не линейны… а для вас всё в рамках одного месяца… — Снежка склонилась над тетрадью, молча выводя новые строчки.       — И давно ты начала делать записи?       — С прошлого раза… — не разгибаясь, пробормотала девочка. — Пыталась понять, есть ли закономерность. В моё время ваша квартира пустует. Я приходила не раз, но так и не смогла с вами пересечься.       — И как? Есть прогресс? Разобралась, что происходит?       — Нет. Слишком мало данных и встреч. Я совершенно… запуталась… — закончила Снежка, разглядывая страничку, исписанную ровным почерком.       — Ясно, — хмыкнула Мия, а затем поднялась и обошла стол. — Чай, кофе? Пиццу разогреть?       — Кофе… — ответила Снежка, всё ещё пялясь в блокнот, а затем дёрнулась и подскочила. — Давайте я вам помогу.       Она двинулась в сторону кухни, не смотря под ноги, и едва не упала, задев ногой альбом.       — Простите! — воскликнула Снежка, поднимая отлетевшую и чуть скукожившуюся книжицу, и аккуратно закрыла её.       — Ничего страшного. Не дёргайся ты так, сядь.       Пока кофе в турке стояло на медленном огне, Мия выпила горсть таблеток. Снежка сидела и косилась на альбом, чуть ёрзая.       — Можешь открыть, — улыбнувшись, женщина отвернулась, разливая кофе на двоих.       — Кто…? Кто на этом фото? — тихо спросила Снежка, и Мия подошла, поставив рядом с девочкой одну из кружек, от которой едва уловимо пахло горечью и сладким клубничным сиропом.       — А… я и бабушка. Это моя единственная фотография, где мы вместе, — придвинув к себе стул, Мия села рядом и чуть развернула альбом к себе. — Так… кажется, мне тут около четырех с половиной…       На выцветшей карточке, спрятанной за прозрачной плёнкой, застыли двое: женщина, болезненно-бледная и худая, и маленькая девочка, сидящая в огромной кофте на её коленях.       — Я тогда жила с бабушкой и всё время таскала на себе этот свитер. Видишь инициалы? Я когда твои увидела, тут же вспомнила свою любимую сказку, которую рассказывала всем. Со временем она изменилась, но тогда была… — Мия выпрямилась, отодвигая альбом к Снежке, и сделала большой глоток приторного кофе. — Жила-была маленькая принцесса, которую ведьма украла у настоящей семьи и подбросила чужим, злым людям. Ведьма не была плохой, но жизнь её оказалась настолько несчастной, что она творила пакости и получала от них удовольствие. И вот, досталось маленькой принцессе бедная, озлобленная семья и проклятие вечных неудач. Она могла упасть и пораниться семь раз за неделю. Могла заболеть или ужасно замёрзнуть. Могла остаться голодной в течение нескольких дней. И апогеем проклятия стало то, что мама, которой принцессу подкинули, погибла. И тогда заметив, как несчастная принцесса замерзает в снегу, к ней на помощь пришла крёстная фея, подарив теплый свитер. Принцесса рассказала о фее всем, потому что свитер ей стал дорог. Она не хотела его снимать. Рассказала — и вскоре люди стали смеяться, спрашивая, а как называется история. И принцесса говорила просто: «Разве вы не видите? Вот, на рукаве — «Од-на сказ-ка». Это волшебная вещь, которая переносит одну сказку ко мне!»       Мия хмыкнула, разглядывая мутные стенки кружки. И залпом допила остатки кофе.       — А позже история преобразовалась. Принцесса стала обычной, не самой счастливой девочкой, которая однажды просто встретила призрака. И подружилась с ним. Призрак появлялся осенью, с первым снегом. Исчезал весной. Он приносил ей вещи, дарил капельку тепла, присутствия и удачи. Он был её первым лучшим другом. И девочка по старой привычке называла призрака «Одной сказкой».