Часть 1

— Так вы с ним… — взгляд Брагина как никогда проницателен. Если и есть кто-то, кто понимает меня иногда с полуслова, хотя наши жизни, мы сами не слишком близки, — это он. Я могу доверять ему, хоть совершенно не помню, когда окончательно в этом уверилась. — Мы с ним — не, — и тем не менее я отрицаю, выкручиваюсь, просто лгу и ему, и себе. — Что бы вы ни подумали. Танец неназванных имён и лиц — очевидно, о нас с Геной. О нас с тобой — я к тебе обращаюсь, когда ты не слышишь, и эта привычка немыслимо пагубна, но я лелею её, я уже никогда от неё не избавлюсь. И всё-таки я не могу признать вслух. Брагин хочет сказать, что мои чувства слишком прозрачны; я только хочу убежать в ту реальность, когда все шептались об этом, бросая на нас взгляды, но мы могли делать всё, что хотим, строить всё, что хотим, помнишь, Ген? Я… я просто хочу быть счастливой. И всё разбивается. Ты же вот-вот уезжаешь — уже всё решил, подготовил, оставил, а сам уезжаешь. Теперь — навсегда. Я об этом не думаю, будто от этого что-то изменится. — Я сейчас, надо признаться, не в том состоянии, чтобы загадывать, — Брагин смеётся, неискренне и обречённо, и трогает лысину. Завтра — конец, операция, завтра он тихо уснёт и… Я, снова-таки, не хочу, не могу думать, что у него два исхода. Всегда — два исхода. — Да, я знаю, — слегка тянусь и сжимаю его руку. — Я загадала сама. Всё закончится хорошо, и ты вернёшься. Вернёшься? — Я так многого не успел — мы же вечно опаздываем. И уже ничего не поправишь — ты упустил шанс, когда мог. У тебя были тысячи шансов — тогда. — Олег… — я зову его просто по имени. Перед лицом смерти или его исцеления эти формальности просто ничтожны. — Поговори с ним, — отрезает он так, что теперь невозможно понять его твёрдую просьбу иначе. — Вы не говорите о том, что действительно важно, вы оба. Я не берусь предполагать, так ли это заметно — что мы с тобой ходим кругами, встречаемся долгими взглядами, тонем в одной на двоих тишине и пытаемся вообразить, что ещё ничего не разрушили. Что ж, мы действительно не говорим, потому что мы не говорили ещё с того времени, как ты вернулся за сердцем. Сейчас между нами повисло так много несказанного. Я люблю тебя. Я потерял тебя — мы потеряли друг друга. Мне жаль. Я хочу всё исправить. Мне страшно, что больше не выйдет. Ты всё ещё мой самый близкий… Я думаю, что мы могли бы… Но, может быть, Брагин прав; может быть, нужно начать это, и если я должна заговорить, чтобы ты мне ответил, то пусть так и будет. У нас с тобой нет больше времени. Вскоре тот, выдохнув и попрощавшись, уходит, а я, загадав и оставив монетку потерянной, просто смотрю в одну точку, пока в кабинете темнеет, темнеет, темнеет. *** Встречаюсь с тобой в тот же день, когда ты уезжаешь, но раньше, чем ты вышел бы с чемоданом; пускай необдуманно долго отсутствовать, пускай Алеников сможет понять, где и с кем я была, но иначе нам не предоставится шанса, и он того стоит. Я знаю, что мне предстоит сказать то, что я вряд ли когда-либо произносила вслух, и я пытаюсь начать. Мы теперь никуда не идём, мы стоим у подъезда, куда столько раз возвращались вот так, вместе. Где-то в деревьях доносятся трели птиц, где-то вдали — шум машин, это всё, что мы слышим, оставшись вдвоём. Это может исчезнуть — и, может быть, ты понимаешь, смотря на меня с этой чуть уловимой печалью. Ты знаешь, ведь так? — Ген, послушай, я… хочу сказать тебе… — я должна лишь подобрать фразу; делаю это с трудом. — Я… я думаю, что если я не скажу сейчас, тогда уже никогда не скажу, — опускаю глаза. Ты молчишь. Можно ли уместить в предложение целую жизнь? Объять жизнь неслучившегося, безвозвратно упущенного — одним словом? — Мы так хорошо с тобой друг друга знаем, — сказав, усмехаюсь: конечно же, это огромное преуменьшение, ты теперь знаешь меня как никто. — И я… мы с тобой так давно встретились, все эти… сорок лет — это считай что полвека, ты можешь представить? И мы доверяли друг другу, потом расставались и переставали, конечно, но всё же потом снова… — Ир… — Погоди. Это… непросто выразить. Мы расходились, но мы возвращались обратно, Ген, мы были вместе — тогда и сейчас — и всегда занимались одним делом, мы рука об руку… Да, пускай тридцать лет тщательно делали вид, что не знаем друг друга, не связывались, даже не вспоминали, хотя иногда… было трудно. И… эти последние месяцы. Год? Сколько времени уже прошло? Мы опять будто едва знакомы, но нам больше не двадцать пять, больше нет целой жизни на то, чтобы что-то исправить, и… знаешь, я… мне бы хотелось… Я просто хочу провести… Комок в горле мешает закончить. Я вновь отвожу взгляд — всё вышло сумбурно и малопонятно, но я никогда вот так не говорила о чувствах, я не понимаю, как… как продолжать. Ты молчишь, безотрывно следишь за мной. Я просто хочу провести с тобой остаток жизни. Что ж, я не смогла это произнести, но я правда хотела бы — как ничего больше. Остро, стремительно осознаю это в тот самый миг, когда ты очень скоро оставишь меня. Просто делаю шаг ближе. Это… вот так… может быть, унизительно, так беззащитно, но это единственный шанс, чтобы мы с тобой могли услышать друг друга. — Мы можем быть… Можем вернуться, Ген. У меня, знаешь, была и есть эта надежда, что… что у нас что-нибудь ещё получится. Я не хочу, чтобы ты уезжал. Но в твоих глазах необъяснимо проглядывают… сожаление, боль? Ты почти сокращаешь пространство, оставшееся между нами. — Давай улетим вместе, Ир, — отвечаешь на всё моё… своего рода признание. Что? Я не сразу тебя слышу. — Я всё устроил. Я договорился, Ир, это чудесно, что я вернусь на то же самое место. Я буду там руководить, это лучшая в городе клиника, а ты… а ты ко всему приспособишься и сможешь стать моей правой рукой. Если хочешь, конечно, — но я тебя знаю, Егорова, ты же не станешь сидеть там без дела. У нас всё получится, правда, — ты говоришь это будто бы с нежностью, ты улыбаешься мне. Вот так просто. Сбежать, улететь на твою землю обетованную — прямо сегодня, сейчас, это ты предлагаешь? Нет, верно, ты всё же останешься, дашь мне собрать вещи… Но ты решил, что уедешь, и ни моя просьба, ни всё, что я наговорила, тебя не удержит. Наверное, я должна быть очень рада, что кое-как твой план включает нас вместе… Но разве ты ещё не знаешь, что я, выражаясь помягче, терпеть не могу этот чёртов Израиль — уже тридцать лет как?! Что я никогда не забуду, как именно он и его медицинский прогресс стали главной причиной, что ты не вернулся обратно? Что я не хочу быть в твоей расчудесной израильской клинике и не готова уйти, просто бросить своё отделение, свой коллектив, своё место здесь, в Склифе? Что, в конце концов, я не знаю, что с Брагиным, он не вернулся ко мне полный сил и здоровый, как мы обещали друг другу, а ты сейчас просишь меня просто взять и уехать? — Ты не можешь бросить отца, — говорю я хоть что-то, не в силах сказать, что уехать в Израиль — с твоей стороны это значит пускай не буквально, но бросить меня, бросить нас. Это значит — в конце концов выбрать комфортную жизнь и просить меня перевернуть свою просто с ног на голову. — Ох, Ир, я не… — я слышу твой тихий вздох, ты подбираешь слова — тем сильнее они бьют наотмашь. — Я рад был заботиться о папе, но это не… ничто не вечно. Он жил один все эти тридцать лет — уж прости меня за эту чёрствость. — Да, — отвечаю я, жмурясь и смаргивая взявшиеся откуда-то слёзы. — Конечно. И то, что у нас было, тоже не вечно, не правда ли? Если я останусь здесь — ты уедешь. Не знаю, что ты сейчас мог вкладывать между строк, но я в силах прочесть только это. Конечно же, ничто не вечно: ни Склиф, ни твоё возвращение, ни предложение, ни… ничего. Отстраняюсь. Пытаюсь закрыться и сжаться. — Удачи в Израиле, Гена, — и вот между нами те самые тридцать лет, год порознь и ещё… всё, что осталось. Мне стоит уйти сейчас, пока Алеников не стал искать меня, и сообщить ему, что твои проводы чудесным образом отменились. Мне стоит уйти и не думать о том, что мы оба друг другу сказали… — Удачи? Ира! — но ты, будто не понимая, решительно, хоть и немного растерянно, меня зовёшь. — Ира, прошу тебя… я прошу тебя, идём со мной. Я… Мы сможем работать вместе, как здесь, как прежде. Мы сможем быть вместе, ни на кого не оглядываясь. Ты… нужна мне, Егорова. Я не смотрю на тебя. То, что ты сейчас… Верно. Егорова. Всё дело в этом, не так ли? — Я думаю, нет, я уверен, что ты пока не понимаешь, — ты снова меня убеждаешь. — Я всё объясню. Правда, ты до сих пор не сказал ничего, что никак не касалось бы твоего проклятого Израиля — я ведь нужна тебе только там, правда же? Как ты сказал? Твоей правой рукой, а не вздорной начальницей, не позволяющей тебе спокойно работать и вырвавшей сердце легко и безжалостно. Если ты любишь, то Иру Егорову, а не меня, правда, Ген? Но она — не я, тридцать лет она больше не я, она давно исчезла. — Нет, что ты, я очень хорошо тебя понимаю, — зло бросаю шпильку. Уж это моё, а не Иры Егоровой, невыносимое качество. — Я очень хорошо понимаю, что ты идиот. Потому что ты мог бы остаться со мной и вернуться ко мне, уже не говорю я, ведь ты сейчас точно узнал, что я жду, до сих пор тебя жду. Ты глядишь на меня, вскинув бровь, очевидно задетый отказом; но ты не сказал мне ещё ничего, что действительно бы объяснило, зачем мне лететь за тобой в твой единственный и ненаглядный Израиль и быть в совершенном восторге. Ты знаешь, что, да, я сошлась бы с тобой и ушла от Аленикова, пускай это и стоило бы моего кресла — бесповоротно — и очень больших нервов, но ты сейчас недвусмысленно даёшь понять, что твои планы совсем другие. — Не думаю, что заслужил это, Ира, при всём уважении, — о, ну конечно же, ты недоволен. — Я просто пытаюсь сказать тебе… Вот только мне ни к чему это слышать. — Осим Хаим, Геннадий Ильич, — я смеюсь, хоть мой голос дрожит. В глазах снова становится мутно, и я не хочу, чтобы ты это видел… …но ты прижимаешь меня, прежде чем я практически в оцепенении предпринимаю попытку уйти, ты целуешь меня: накрываешь мои губы собственными, обнимаешь за плечи и гладишь, и я тебе верю, конечно, я верю тебе — как и я, ты впервые настолько открыт и как будто раздавлен, ты держишь меня, но всё это кончается спустя секунду. Я всё не решаюсь — и не успеваю обнять в ответ; слабо касаюсь твоей груди — то ли пытаясь найти сердце, то ли отталкивая. Я хочу всё вернуть. Только что, скажи, это меняет? — Послушай, Ир, я… — опять. Я различаю ничуть не сменившийся тон так отчётливо; ты продолжаешь меня уговаривать, твой поцелуй совсем не означает готовность остаться. Что ж, это лишь значит, что мой ответ… — Не утруждайся, — я вновь отступаю. Секунду смотрю — а затем устремляюсь обратно. В ушах гудит, и я не слышу ни звука своих шагов, ни совершенно умолкнувших птиц, ни того, как ты, может быть, снова меня окликаешь, оставшись один. Я скрываюсь вон там, за углом совсем невдалеке, и ты больше не можешь меня видеть. Только не нахожу сил, чтобы сделать последний шаг. *** Верно, всё верно, ты выбрала Склиф — шанс, что снова займёшь своё кресло, и жизнь — ту, к которой привыкла. Я просто поддался порыву, ответив на твою — нашу, конечно же, нашу — надежду единственным выходом. Не утруждайся. Удачи в Израиле. Я не хочу, чтобы ты уезжал. Мы с тобой оба сделали выбор — и, веришь ли, мой не имел никаких иных альтернатив. Ты не знаешь, Егорова, ты не должна это знать — что Алеников после проверки, когда я пришёл в себя, кое-что дал мне понять. Это было отчётливо и совершенно прозрачно: в его руках снова поднять всю историю с сердцем и вовсе лишить тебя права работать хирургом, а вкупе с историей с выстрелом кто знает, чем это всё обернулось бы. Или он просто продолжит тебя шантажировать до конца дней. И в его руках — определённо не дать мне спокойствия. Знаешь, Ир, я совершенно не склонен ему верить и идти на поводу, но… я думал, тогда я так думал — что ты выбираешь его, что ты с ним, и тогда для всех проще мой скорый отъезд, и тогда для меня нет причин оставаться. А на другой чаше этих весов — очевидно, моё увольнение и твоё восстановление в должности на горизонте. — Пока твоё сердце ещё тебя не подвело, я советую тебе самому покинуть пост, Гена. А лучше — уехать. Ты просто не выдержишь наших визитов, которые только продолжатся, да и её коллектив к тебе не расположен, я знаю. — Ты сам же назначил меня. — Ты ведь знаешь причину, — его губы кривятся в очевидной насмешке. — Я должен был вас развести, и к тому же вам нужен был новый заведующий. А теперь вы как будто опять спелись, и мне не нравится, что моя женщина рядом с тобой. Я же вижу, как ты на неё смотришь. — Ты сволочь, Толик, — бросаю сквозь зубы. — Опять ей вредишь. — Только Ира опять ничего не узнает, не так ли? — он как-то обманчиво мягко сжимает моё плечо. — Всегда есть незаконное сердце и… мой мёртвый сын, — его голос меняется, больше нет этой злорадности или чего там ещё. Но Алеников не отступает. — Так отпусти её, если не можешь простить. — А вот с этим я как-нибудь сам разберусь, — холодно говорит он, кивает своей мысли и направляется прочь. — Ты подумай, подумай, моё предложение имеет срок. А уедешь — и, может быть, она вернётся начальницей, ты и сам знаешь, как ей это важно. Теперь я уж наверняка знаю, что, как и я, ты хотела бы… Может быть, ты права, я идиот, Ир, что всё упустил. Но сейчас я, прости, не готов рисковать твоим благополучием, если останусь, — а ты не готова пойти со мной, всё совершенно запуталось. Я бы хотел всё вернуть — и я выразил это в тот день перед выстрелом, но не тебе, а тебе говорил что-то глупое, помнишь? У нас могло снова наладиться, если бы мы рассказали друг другу, нет, если бы я рассказал тебе… Я стою на том же месте — смотрю в ту же точку, где вот только что была ты. Мы ужасно расстались, и скоро придёт время вызвать машину, но, может быть, я догоню тебя, сколько бы ты ни прошла, чтобы… Нет, я и сам верю, что догоню тебя по-настоящему, только секунду. Тебе правда лучше остаться и получить должность, не зная подробностей той нашей чудной беседы с Алениковым, ну а я… я вернусь и приду в себя: он всё же прав, меня не принимают, и я не хочу думать, кто доложил ему об отношениях среди коллег. Так для всех будет лучше, а мы… ещё встретимся. Я не уверен, но очень хочу верить. Или… Я просто пытаюсь себя убедить, хотя на душе очень паршиво. Я жду в этой необъяснимой, наивной надежде, что ты передумаешь, но ты, конечно, уже ушла; я сожалею ещё и о том, что мы оба могли попрощаться теплее, но я одновременно рад, что… хотя бы узнал о твоих чувствах, как-то ещё не погаснувших. Я возвращаюсь к отцу — тот отказывается проводить меня даже до двери квартиры. Я очень устал ощущать себя всюду чужим: здесь, в квартире, и в Склифе, и рядом с тобой, потому что пускай ты хотела бы меня вернуть, но у нас всё сломалось — к тому же Алеников, чёрт бы его побрал, может тебе навредить, навредить нам обоим. Всё… как-то застыло: вокруг неестественно тихо, бесшумно, и хочется выбежать, вырваться прочь. В груди колет. Я только хочу, чтобы мы ещё встретились. Такси подъехало. Я, ненадолго закрыв глаза и до секунды представив, как поцеловал тебя перед прощанием, выхожу вниз. Ты как будто ещё остаёшься со мной, когда я уезжаю, пытаясь избавиться от пустоты, что уже давно проросла в сердце. *** Я не нахожу сил, чтобы сделать последний шаг прочь, но мне как-то хватает решительности — хоть и стоит труда — не вернуться к тебе. Я как будто жду, что ты вдруг никуда не уедешь, что ты позовёшь меня или пойдёшь за мной, только, конечно, я тешу себя нереальной мечтой. Ты стоишь, ты стоишь, будто этот болезненный кадр расставания застыл и отпечатался в памяти, а затем ты, ну конечно, идёшь назад в дом. Я не знаю, зачем я здесь. Время подходит, и вот он — конец: да, я всё понимаю, ещё когда вижу машину, которую ты всё же вызвал. Я жду, почему-то жду, жду, провожая тебя взглядом, когда ты вновь, и на этот раз уже с вещами, выходишь — и скоро исчезнешь из виду. Я думаю: что, если я соглашусь, и успею ли тебя окликнуть — но я не могу, это, может быть, вовсе единственное, чего я не могу для тебя сделать. Я не отвожу глаз, и мне на мгновение кажется, что и ты ищешь меня — что ты видишь меня. Ты нужна мне, Ир. Ничто не вечно. В конце концов я и сама ухожу: ни к чему больше медлить, моё персональное такси уж наверняка ждёт меня неподалёку. Мне удалось убедить Толю, что я приеду к тебе сама, но он был непреклонен в том, чтобы меня забрать. — Ну что, проводила? — он усмехается и открывает передо мной дверь. Его голос сочится обычным беззлобным сарказмом, но будто бы полон какого-то странного скрытого напряжения. — Я надеюсь, вы оба нормально восприняли вашу разлуку и не было драмы и слёз? Я слегка повожу плечом и забираюсь внутрь; когда мы трогаемся, он чуть больше расслаблен. Я перестаю об этом думать и просто хочу выглядеть перед ним абсолютно спокойной. — Что ж, Генка всегда шёл своим путём: самым удобным и лёгким, — Алеников фыркает, бросая явный намёк на случившийся отъезд в Израиль, сейчас и давно в прошлом. — Но вот мы с тобой наконец сможем о нём забыть. Нет, такое не забывается, не говорю ему я, — никогда в жизни не забывается. Он садится ко мне ближе, глядя вдаль, а я, на миг вспомнив этот единственный — пусть ничего не исправивший, но остающийся на губах нежностью — твой поцелуй, возвращаюсь к реальности, и на лице вперемешку с отчаянием застывает натянутая, неживая улыбка.