деточка, поскорей

самоощущение.

подростковые наклеечки пахнут клеем и выглядят уже как-то не очень.

многое стало не нужно и пусто.

это вдруг выросло перед нами

таким ярким и удивительным открытием.

мы с тобой перестали будоражаться.

да мы даже не обратились грëбаными феечками винкс.

мы с тобой чëртов бесхитростный отстой.

как это увлекательно.

за то, мы с тобой — два алладина.

всë — ничего.

да — нет.

сегодня — завтра.

одни взгляды, надежды, охи, ахи, вздохи.

как скучно, даже смешно, что жить

нам осталось так долго — взрыв.

кончик носа погружается на дно ванной.

мне впервые хочется закурить.

30.10.23

Когда ты понимаешь, что всем всё равно, приходит тьма. Воздух становиться густой и колючий, он обступает душное пространство, едким дымом, строгим, элегантным, почти красивым. Становиться очень страшно. Настолько страшно, что нет крика. Он просто не может выйти. Всё стучится и ломиться, как зверь но ничего не меняется. В этот момент начинаешь ждать, что кто-то неравнодушный подцепит тебя пальцем за петельку на куртке, дёрнет бодро, сильно и вытащит на поверхность. Заботливой рукой разместит на вешалке сушиться возле своего камина. Большого, жаркого, ласкового жерла, растирающего костяшки корявыми, скулящими поцелуями. Но никто не приходит, не возникает, не появляется. Время течет, ползёт, мечется. Люди идут по своим делам, витают в своих мыслях. У каждого есть чёткая траектория, курсор, мышка, стрелка. А у тебя нет ничего. Мысли у тебя жутко спутанные, в груди вечное биение внезапной паники. Ты тоже идёшь, единственное за что тебя стоит похвалить, ты хотя бы нигде не валяешься. Ты наконец-то в кокане усталости. Тотальной, конкретной, ясной. Как ты раньше без него жила? Всё смотрела людям в лица, искала подсказки, которые, может быть, тебе оставило солнце. Говорят, если оно погаснет, мир умрёт примерно через восемь секунд, а ты ему веришь, доверяешь. Ничему тебя жизнь не учит. Ты больше не пытаешься, с головой погружаясь в долгожданное спокойствие привычки, ведь привычка великая сила. Раньше, ты думала, что ты есть добро. А теперь, добро для тебя чуждо и странно. Тебе вечно холодно и мерзко, будто тебя заставляют жить в зазеркалье осенней лужи, грязной, унылой, безнадёжной. Все люди вокруг тебя сделаны из картона. Лица им нарисовали чёрным маркером. Они манекены. Они куклы. Они статуи. Они свечи, тающие в чужой ночи. Стоит только вам расстаться и они забывают, что ты вообще есть в этом мире. Иногда ты спрашиваешь себя, существует ли человек с именем таким-сяким и невольно сомневаешься. Ты больная. Больная на всю голову. Слушай, ты читаешь, потому что кроме книг у тебя никогда ничего не было. Сначала из чистого детского интереса, а потом ты пришла в реальный мир. Он тут же тебя расплющил, как пластиковую бутылку на дороге, вроде бы ты уже след от тела, а вроде бы и на себя ещё походишь. Честная, несмешная бредятина получается. Бывало, ты в общем плохо понимала, что ты такое. А потом осознание пришло резко, мучительно, без приглашения, нагло и небрежно, с лицом старой неизвестной богатой тётки. Перед тобой вдруг открылся гигантский портал в небытие, ты шагнула туда. Решила сама. Никто тебя не толкал. А теперь, деточка, плати. Плати за служение вечному одиночеству, где есть только твой дар, твои книги, твой мрак, непроходимый и юный, а значит непобедимый. Он не по зубам красивым, глупым мальчикам. Ты сама это прекрасно знаешь. Свежатина на тебя идёт. Лязгает и скрипит губами, старчески смакуя кровавые трещины. Сквозь них видны спины уходящих, ты всю жизнь смотришь в спины, картинка твоя не меняется. Может, и не должна. Может, судьба у тебя такая. Смотреть, видеть, наблюдать, замечать, пронзать. Вот ты и не вылетела из окна ещё. Ещё. Тебе проще чем остальным. Тебе нечего отдавать. У тебя пустота внутри. Ты волочишь ноги, которые тебя оттяпали, протягиваешь руки в ожогах, слушаешь каких-то безумцев, указывающих тебе как жить. Их главная угроза: если что, я знать тебя не буду. И ты бы сама их не знала. Ты бы сбежала куда-нибудь на край земли, ты бы замок на дверь повесила, вырыла бы бункер, забилась бы досками. Но ты жалкая, ничего у тебя нет. Слабая ты и нищая. Это случилось среди твоих любимцев. Среди книг. Тебя замутило и в голову въехал грузовик. Он подбросил тебя, закрутил в воздухе и ты полетела, как волчок навстречу страху, великому и грозному, неумолимому. Ты ничего не поняла. Даже слова забыла. Впервые сознание стало ясным. Просто бойся. Всё. Ты боялась. Ты это хорошо умеешь. Трястись от ужаса. Орать, плакать, голосить, снова орать. Безразличие научило тебя этому. Безразличие людей, которые тебе никогда не помогали, не утешали, не гладили по голове. Ты часто спрашивала себя, почему так? Ответа так и не нашлось. Потому что. Закончилось не скоро, не быстро не резко. Тебя атаковали. Температуру измерили, на кушетку положили, ну иди. Откуда силы должны браться, ты не понимаешь до сих пор. Теперь одиночество тебя не беспокоит. От чего, сказать трудно. Человек ко всему привыкает. Вот и ты привыкла. Туман у тебя в груди, густой, послушный, суровый зверёк. Ты научилась им управлять. Он научился тебя выносить. Теперь ты лишь зритель театральной постановки. Долгого, драматичного, литературного действа. Ничем не пахнет, пространство стоит за стеклом витрины, ты плывёшь к нему со знанием скорой гибели последних счастливых мгновений. Теперь тебе безразлично всё, что когда-то вызывало трепет. Ты стала стеной, кирпичом во шве. У тебя нет сил доже открыть рот для приветствия. Если кто-то скажет, что полюбил тебя, ты зайдёшься густой белой пеной безумия в ответ. Кажется теперь твоё сознание меняется окончательно, а безумие дышит в затылок. Тебе больше нечего рассказать, нечем поделиться, ты и себя самой стала в тягость. Просыпаешь и думаешь, за чем это тело? Эти глаза сгоревшие? Эти ледянющие пальцы? Проблема всегда была в тебе. Ты проблема. Вот и хорошо. Вот мы и разобрались наконец. Иногда ты думала, а может тебе полюбить? Взять и полюбить, как другие люди. Ведь есть же такие, хотящие, мечтающие, желающие в цветах тонуть, плавать в бассейне из лепестков. И ты поплавай. А чего нет? Сдулась ты. Извелась уже, душой остыла, чувствами своими бесконечными захлебнулась. Хана тебе, деточка. Хана. Ну и не тяни никого в неё, пожалей. Тебе и без этого вполне не плохо живётся. На это нужно тратить столько энергии. А ты едва дышишь. Куда им тебя понять? С твоим-то прошлым, с твоим настоящим. Оставь их в покое. Пусть живут и думают, что жизнь прекрасна. Ты тоже так раньше думала. И к чему это привело? Может быть, ты стала счастливей? Не смеши меня. Не смеши, деточка. Сладкие, красивые мальчики, у которых всё хорошо об тебя порежутся, слава богу. Вероятно, им привалило, а ты для своих чужая, на тебя рукой машут, тебя посылают. Говорят если хочешь, давай сама, но. Пошла, пошла кляча полудохлая. У тебя ещё откуда-то есть импульс открывать рот, просить их о чём-то. Всё мечтаешь, одумаются, откликнутся. Это не ты. Это умершая часть тебя так думает. Ты точно умерла, просто ты уже ничего не помнишь. Жуть пробуждается в тебе сном, а на самом деле явью, но надо как-то дальше ползать, делать что-то, не спать. Главное не спать. Спать страшно. Уже давно. Теперь ведь принято себя корректировать. Так нужно. Чтобы тебя пустили домой, чтобы дали поглатать пищи с ладони, тебе необходимо прятаться от дождя и ветра. Если уж так ничего и не выгорит, то пусть хотя бы не на льдине из убийственного стекла. Никто тебе не поможет. Они все даже слова говорят одинаковые, им, наверное, методичку раздали о том как тебя об стенку шарахать, как кровь твою густую и тёмную возбудить носом, лицо месивом светиться в месяце небесном. Ну. И дальше что-нибудь самостоятельно верное. Они усталости твоей не чуят, а от тебя уже землёй пахнет, скребёшься лопатой могильной, линией два метра. Два глаза. Две руки. Две ноги. Две ноздри. Тебе так жадно хочется молчать, представить, что на земле нет никого, кроме тебя одной. Только тогда, ты сможешь отдохнуть, лечь и поцеловать её, как целуют мешок с костями на последнем торжестве. Ты хотела простых вещей. А теперь в тебе забилось нечто более сложное. Тихо и незаметно закончиться. Ты ничего уже не боишься, в стенку бы вжилась лишней жилой. В хороводе ты. Все вокруг пляшут, танцуют, песни поют душевные, одна ты стоишь камнем, череп у тебя дымиться змеёй, длинной, толстой, злой, языкастой. Она ползёт по траве. Трава желтеет под ней картинкой тощей осени, разящей падалью. Началось, началось. В ладонях твоих скучна потягиваются всполохи огня из свечей. Где же ты? Почему ты не идёшь им навстречу? Почему не поприветствуешь богов своих? Встань и иди им на встречу. Врежся в рожицы тьмы своей новорождённой. Прояви безупречность манер. К остальным ты только прилагаешься. Они тискают тебя привычно и вежливо, потому что так принято. Традиция. А потом берут телефон и уходят говорить о душам с кем-то другим, наверное он им важнее, нужнее тебя. Что уж тут поделаешь? Все эти глупые предположения о том, что мы для кого-то особенные, могут так и остаться предположениями или перевоплотиться в "только не выходи замуж и не рожай детей" к тридцати годам. Это, понимаешь, как получится это жизнь. Продолжай. Интересно, что ты сделаешь, когда у тебя будет ещё одна попытка? А она неприменно должна быть. Смотри. Вот ты идёшь в художественное, прямо внутрь заходишь. Устраиваешь выставки, котаешься на лодочке по реке. Но неизменно возвращаешься в свой домик в горах. Там у тебя на вешалке соломенная шляпка, полный ящик отласных лент, целая коллекция кружек всех форм и размеров на кухне. Недалеко пасутся лошади, с рук едят морковку. По вечерам в маленьком сарайчике (вниз по тропинке) играет гитара, бесплатно поят чаем, уютом и природной прелестью. Поезжай туда, деточка, поскорей. Они не в состоянии исполнять, то что сами же говорят. Тебе нужно от них уходить, тебе нельзя им ничего про себя рассказывать, ты утонешь, они тебя используют. Ты просто юная и думаешь, что сможешь. Но не получилось практически не у кого до тебя, не получится и после.