Глава 34. Виолла: пропасть.

Часы тянулись мучительно медленно. Казалось, стрелки застыли, а ночь специально затягивала агонию. Балконный свет бил в глаза, сигареты кончались, и вместе с ними уходили последние силы.

В какой-то момент я перестала плакать. Слёзы иссякли, внутри осталась пустота. Я смотрела в темноту за перилами, где редкие фонари освещали пустую улицу, и думала: сколько ещё можно держаться на обрывках?

Дверь скрипнула — он вышел на балкон. На секунду наши взгляды встретились, но в его глазах не было ничего, что могло бы удержать. Ни капли раскаяния, ни тепла. Только усталость. Он сел напротив, закурил и сказал сухо:

— Так и будешь сидеть?

Я промолчала. Не было сил спорить. Всё, что могло рваться наружу, уже сорвалось. В груди только гул — тяжёлый, как камень.

Тогда он встал, потушил сигарету и ушёл обратно в комнату, захлопнув за собой дверь. И в этот момент я впервые по-настоящему почувствовала одиночество — не в толпе, не в разлуке, а здесь, рядом с человеком, с которым должна была быть счастлива.

Иногда я ложилась рядом, смотрела на него и тихо плакала, понимая, какая пропасть между нами. Он был рядом физически, но бесконечно далеко от меня. Его дыхание было ровным, спокойным, будто рядом с ним не рушился целый мир. Я ловила себя на том, что разглядываю его лицо, ищу в нём хоть какой-то знак — намёк, что всё не зря, что мы ещё можем быть вместе. Но находила только пустоту и ледяное равнодушие.

Под утро я всё-таки поднялась. Чемодан у двери ждал меня. Я коснулась его рукой — и холодная ручка показалась последней точкой, за которую нужно ухватиться, чтобы выжить.

Я знала: если останусь ещё на день, потеряю себя окончательно.

И всё же я осталась. Не потому что хотела, а потому что не хватило сил уйти. Я словно приросла к этим стенам, к этой комнате, к его молчаливому присутствию. День сменял ночь, ночь возвращалась снова, и время перестало существовать.

Я не ела. Не пила. Только курила, снова и снова, пока дым не застилал всё вокруг. Иногда он возил меня поесть — молча, будто мы были случайными попутчиками. Мы сидели напротив друг друга, он ковырял еду, я почти ничего не трогала. Слова застревали в горле, и я снова молчала.

Днём я уходила в кофешоп. Там, за чашкой крепкого кофе, меня наконец прорывало. Я плакала часами, так много, что местные сотрудники привыкли ко мне. Они смотрели с жалостью, иногда спрашивали, всё ли в порядке, и я, задыхаясь, жаловалась им, рассказывала, как мне плохо. Я делала чужих людей свидетелями своей боли, потому что самой справиться было невозможно.

Иногда, чтобы хоть немного отвлечься, я садилась на паром и ехала на остров. Мы жили на материке, и дорога туда давала иллюзию свободы. Я гуляла по пляжу, смотрела на воду, пыталась вдохнуть глубже, будто море могло смыть во мне всё. Но слёзы находили меня и там. В кофешопах на острове я снова плакала, закрывая лицо ладонями. Туристы смеялись, кто-то фотографировался, а я сидела и умирала внутри.

Я писала подруге длинные сообщения, изливая душу. Только с ней я могла говорить честно, только ей признавалась, как тяжело. Она отвечала, поддерживала, но её слова не могли вытянуть меня из того мрака.

С ним я почти не разговаривала. Между нами висело напряжение — густое, как дым, тяжелое, как бетонная стена. Мы делили пространство, но не делили жизнь. Его шаги по комнате, его равнодушный голос, его редкие движения — всё это казалось чужим.

Я много плакала. Очень много. Плакала ночью, когда он спал. Плакала днём в кофешопе. Плакала на пароме, глядя на волны. Казалось, мои слёзы никогда не закончатся, что они — единственное, что ещё связывает меня с реальностью.

Так проходили дни: я лежала, смотрела на него и плакала, понимая, что между нами выросла непреодолимая пропасть. Я жила, но будто не жила. И каждый вдох напоминал: если я не найду в себе силы уйти, эта пустота поглотит меня окончательно.