Мокрое солнце, яркий дождь

      Раньше Лиза спрашивала себя, когда это началось. Точно не тогда, когда он написал ей в ВК, и даже не тогда, когда она была на его концерте в Екатеринбурге. Не тогда, когда она пела его песни на вечеринках и потом утыкалась мокрым носом в подушку. В какой-то момент Лизе начало казаться, что это было с ней всегда, как врождённая хроническая болезнь, от которой постоянно лихорадит. В какой-то момент Лиза перестала пытаться понять, когда это началось.       Но она как вчера помнила тот день, когда они познакомились. Помнила, как тряслись руки, когда она застёгивала платье, когда пыталась нанести нелепый макияж, и стрелки плясали зигзагом – она в итоге пошла ненакрашенная, со своими нелепыми бульками на ещё мокрой голове, потому что фен и расчёска валились из рук. Она выглядела тогда, как четырнадцатилетняя девочка, и от этого ей всю дорогу хотелось исчезнуть и проснуться в Африке.        Она помнила, как на подходе к кафе увидела его за стеклом в окружении нескольких фанаток, как глупо спряталась за углом и ждала, пока все до единой не уйдут из поля зрения на километр, и всё грызла ногти, понимая, что на фоне любой из них выглядит по-идиотски юной. Помнила свой жуткий страх, что кто-то заснимет их вместе и выложит со стыдной подписью в соцсетях – о, как рано она боялась.       Помнила, как вся покрылась по́том, когда переступила порог, и как её бросало то в холод, то в жар, пока она шла к нему со спины. Помнила, как на полпути он увидел её в отражении стекла и узнал её – её! – поднялся навстречу, улыбаясь и протягивая руку, и как эта улыбка моментально врезалась ей в сетчатку, вырезала из окружения всё и оставила пустой чёрный экран. Помнила, как он обеспокоенно спрашивал, всё ли хорошо, помнила, что как-то умудрилась промямлить что-то про жару, как он подвинул ей стул, принёс воды и внимательно следил за ней, сидя напротив, так, что она пять раз чуть не захлебнулась. Смотрел так искренне. Так тепло. Эти глаза тоже навсегда выжглись на её сетчатке. Он терпеливо ждал, пока её бледность не перейдёт в пунцовость. Лиза спрашивала себя, не понял ли он всё уже тогда.       Она помнила, как приходила в восторг от каждого его слова, адресованного и не адресованного ей, как не могла нормально отвечать, и как её голос срывался на невероятные даже для неё частоты. А он всё улыбался поддерживающе, так что к концу разговора она даже могла связать несколько предложений.        Лиза не помнила, как именно она через несколько дней оказалась у него на студии. Настоящей студии! Большой, светлой, с узорчатым ковром и диваном, на котором она пролежала не одну дырку, с рядами гитар, клавиш, постеров с фестивалей. Как так вышло, что они вместе записали песню, такую крутую крышесносную песню, и как так вышло, что сейчас их уже больше пяти.        Она обожала слушать, как он рассказывает о чём угодно: новом проекте, хорошем кафе или дурацком сне. Она сама болтала рядом с ним слишком много, но он всегда терпеливо слушал. Она любила его творческим, усталым, злым, весёлым, знала всё про то, что может поднять ему настроение. И пыталась запихнуть в этот список себя. Это могло бы быть замечательной дружбой. Было для него, но не для неё. Из-за одного маленького «но».       Находиться с ним рядом было пыткой, от которой она не отказалась бы ни за что на свете. Она была одержима всем: его крутыми широкими штанами, майками с прикольными принтами, разноцветными кроссовками и тёплыми свитерами, которые столько раз спасали её от её мерзлявости и которые она столько раз случайно (нет) подолгу забывала вернуть. Тёплый-тёплый оттенок глаз, волосы, в которые ей до безумия хотелось запустить пальцы, ровно подстриженная щетина – к моменту их знакомства он уже передал эстафету взбалмошности ей. И губы. Лиза билась головой о стенку, но всё равно часами обострившимся зрением – все чувства рядом с ним обострялись – наблюдала за микро-трещинками на коже, морщинками в уголках, резкими изломами формы во время пения. Как они улыбались, когда получалось подобрать классный бит, как обнажались зубы, когда он увлечённо рассказывал, как ходил с детьми на выходных в кино.       С детьми. Лиза научилась заглушать боль уже давно, иначе бы она свихнулась. Между ними тринадцать лет разницы. Когда он познакомился с Аней, Лизе было шесть лет. При всей своей ненормальности Лиза была не дура. Она понимала: он просто как старший брат, всегда рядом, всегда заботящийся, навсегда наотмашь отрезан табу.       Нет, Лиза обожала Витю. Она бы умерла, случись с ним что-то. Она любила его, Нину и Петю до головокружения, в миллион миллиардов раз сильнее себя самой. У неё был самый лучший на свете муж и дети – но всё равно иногда, когда дома никого не было, она набирала ванну, пряталась в пене до самого носа, и закрыв глаза, представляла совсем не Витины пальцы у себя на груди и между ног. И ничего не могла с собой поделать.       Каждый раз, когда она обнимала его, ей стоило огромных усилий отстраниться. Оторваться от тепла его тела, от запаха кожи, который она выучила каждым рецептором. Будто случайно, она невесомо задевала губами шею или ухо, и хранила потом фантом прикосновения на губах весь день, пока не приходило время целовать мужа и детей.        Лиза знала, что это было нездорóво: как она цеплялась взглядом за каждую тонкую полоску кожи под задравшейся майкой, как проклинала его любовь заворачиваться в сто пятьдесят слоёв, как её повело, когда они летом в одних футболках попали под дождь и промокли до нитки.        Дождь… Лиза не знала, как выжила бы, если они не оказались бы снова в одной стране, в одном городе. Она боялась, что Витя что-то заподозрит, когда она так рванула в Вильнюс, но её муж был слишком хорош для неё.       В месяцы второй беременности ситуация стала просто невыносимой. Её тело решило, что хочет именно его, и никакие старания мужа не могли её удовлетворить. Находясь рядом, ей приходилось прикладывать титанические усилия, чтобы не наброситься на него прямо при друзьях, или, что ещё хуже, при семье. В какой-то момент она начала избегать встреч, прикидываться уставшей или больной, хотя энергия в ней била ключом. Чтобы хоть куда-то направить её, она писала стихи без остановки, но они были настолько пропитаны им, что она со страхом рвала их в клочья и пугала этим Витю.        К её ужасу, даже после родов степень её одержимости не спала. Тело будто выучило манеру поведения и больше не могло от неё отказаться. Жизнь в маленьком городе ухудшала всё до предела – ей казалось, что они сталкиваются просто постоянно. И надо же было Вите найти новую квартиру так близко к его.        Всё, что у Лизы оставалось – это её хорошо развитое воображение. И Лиза воображала. Воображала, что они свободны, как маки в поле, что их жизнь – чистый лист, что он любит её так же сильно или хотя бы наполовину. Представляла студию – новую, но в которой на диване она уже успела просидеть новые дырки. Представляла, как он сидит на этом диване, в своих любимых широких джинсах и старой толстовке, держит гитару и перебирает пальцами струны – пальцами, жёсткими от мозолей, такими красивыми, длинными пальцами. Она сидит на полу, положив голову прямо под гитарный гриф, и смотрит, как летают его руки. Лиза знает, что им некуда спешить, что здесь им принадлежит всё время, но она всё равно торопится, горит истлевшим нетерпением. Время перескакивает, гитара сама собой оказывается в углу, а Лиза у него на коленях. Время замедляется, и Лиза протяжённо чувствует жар тела даже сквозь деним, хлопок и воображение. Лезет руками под ткань, впивается ногтями в грудь, в живот, как утопающая. В ответ – руки у неё на голой спине, Лиза растягивает время, насколько хватает головного пространства, но момент всё равно преломляется, и он целует её первым, целует своими трещинками на губах, вытягивает из неё всю душу, целует так умело – Лиза не думает об истоках опыта – целует и одновременно собирает пальцами складки юбки, рвёт хлопковые швы белья. Лиза чувствует шершавость диванной обивки, тонет в подушках под тяжестью тела, впитывает жар плоти и этот одурманивающий запах, из-за которого она скребёт его по плечам, оставляет свои метки, которые потом будет безуспешно выглядывать под толстовкой. Она выгибается, хватается, дышит тяжело в рот, переворачивается, садится сверху, зажав спинкой дивана свою коленку, хочет чувствовать его прямо под сердцем, ловит ритм разогнавшегося пульса. Она кричит – чуть не по-настоящему – и хочет впитать его, запереть и не выпускать, делать с ним самые грязные, развратные вещи, от которых у неё щеки заливаются краской по-настоящему. Она целует его в губы, щёки, лоб, шею, ключицы, уши, живот, спину, родинку на руке. Она запускает пальцы в такие густые волосы, разбивает идеально ровную чёлку, трётся щекой о щетину, надавливает подушечками на кадык совсем слегка (ей кажется), но тело под ней всё равно дёргается, сильные-сильные руки перехватывают запястья, и Лизе так мало-мало-мало. Лиза знает, что ей всегда было бы мало, даже если бы в реальности у них была вечность.       Потом, возмещая спешку сознания, Лиза представляет, как они долго лежат вдвоём на слишком узком диване, конечностями упираясь друг в друга. Её тело в сравнении кажется ей таким маленьким. Лиза думает, правда ли он в постели такой же, как на сцене – дикий и искрящийся, как оголённый провод, в сотни раз опаснее, чем в обычной жизни.       Однажды Лизе снится сон. Во сне всё в сто раз ярче, чем в её воображении, и Лиза просыпается в эйфории счастья. Тепло сна разливается по телу, греет душу, застревает уютным комом в горле. Всё утро Лиза ходит на цыпочках, стараясь не спугнуть остатки наваждения, и когда от сна остаётся только приятная истома в теле, она вспоминает, что сегодня у них встреча. По работе, вдвоём, без семей и друзей. Лизе не нравятся её мысли, она гонит их от себя хлыстом, но всё равно по дороге в студию в голове всплывает пролёжанный диван, и погода, как назло, такая же солнечная, как во сне.        Лиза заходит в здание, поднимается по ступенькам, отчётливо слышит скрип каждой отдельной. Когда она останавливается на пороге, глаза начинают неконтролируемо чесаться: он сидит на всё том же чёртовом диване, даже гитара та же самая. Он в наушниках, так что её не замечает.  Лиза понимает, что стоит стереть с лица следы преступления, но рука не поднимается. Лиза видит, как он замечает её, как в глазах тут же зажигается беспокойство, как гитара летит на пол вместе с наушниками, как он стремительно приближается к ней, но Лиза стоит, как истукан. Он что-то говорит, Лиза даже не пытается сделать вид, что слышит, и тогда он обнимает её. Как обычно, может, немного крепче, но с неё тут же слетает паралич, и она впивается в его плечи, так что от ногтей наверняка больно даже через толстовку. Его вопросы все ещё греют дыханием её ухо, но она просто виснет на нём, как обезьянка, и слёзы оставляют разводы на капюшоне. Лиза знает, что следующим действием разрушит всё под ноль, сметёт ураганом своих чувств, но она больше не может. Понимает, что больна хронически и смертельно, и что с каждой секундой теперь будет становиться только хуже.       Она целует его. Прикладывается губами к шее, а потом ещё и ещё, скользит по солёной от своих слёз коже, целует так, чтобы нельзя было обмануться, будто это случайно. Он останавливает её, когда она утыкается губами ему в ключицу, плавно отстраняет, прикладывает невероятную силу, чтобы оторвать её от себя. Говорит тихо “Лиз”, и она закрывает ему ладонью рот. Она не выдержит ни одного его слова сейчас. Она толкает его вглубь комнаты, заставляет опуститься на диван – и снова застывает. Зрелище такое знакомое, что ей тут же скручивает живот, и Лиза пугается животной силы собственной обсессии. Она знает, что в любой момент может сдаться этой силе, и знает, что даже он не сможет её остановить. Она видит красные следы на его шее, которые не планировала оставлять, и не думает о том, что подумают другие.        В конце концов она просто падает перед ним, повторяет рекурсию воображения, и утыкается лицом ему в колени. Теперь она плачет бессильно, абсолютно опустошённо. Ваня гладит её по голове – так, как утешал бы старший брат – и Лиза умирает изнутри.  ***       Лиза просыпается от того, что на языке солёно от слёз. Она не знает, сколько Витино лицо вот так нависает над ней, омрачённое волнением. Она осознает Витины черты постепенно: мозг с трудом заменяет остатки ожиданий на реальность. Лиза даёт себя обнять, но в её конечностях жёсткости не больше, чем у Нининой куклы. Лиза не понимает, что хуже: то, что ей такое приснилось, или что не знает, жалеет ли, что только приснилось. Первый рефлекс – спросить дату и время. Витя даже отстраняется на неё, смотрит странно. Конечно, какого нормального человека в разгар нервного срыва может интересовать, какой сегодня день недели. Ну, Лиза и не нормальная. Ненормальная. Витя подтверждает её страх, она бессильно падает на подушки: этот день начался снова, только в этот раз по-настоящему. До записи три часа. Витя говорит, что сам займётся детьми, и Лиза не находит в себе сил даже на благодарность. Под удаляющиеся шаги она натягивает одеяло до макушки и подтыкает под себя края, чтобы перекрыть доступ воздуха. Может, кислородное голодание наконец выдавит всю дурь из её головы?        В темной духоте она успокаивается на удивление быстро. В мыслях наступает холодный покой. Ей была дана возможность совершить ужасную ошибку без последствий, и теперь уже она её не совершит. Сколько бы она ни пыталась сбежать от реальности, она теперь взрослая женщина, у неё семья, двое детей, высокая гора проектов и обязательств. Она должна соответствовать – этому и сценическому образу жизнерадостного подростка. Подростка, которому подростком быть нельзя. Который больше не может себе позволить подростковую влюблённость, потому что с эскалацией возраста и проблем эта влюблённость превратились в маленькую внутримировую катастрофу.        В голове строится чёткий план. Сейчас она встанет с кровати, оденется, пойдёт на кухню и поможет Вите накормить детей. Потом поставит стираться вещи, польёт цветы, оставит детей на няне, соберётся и пойдёт в студию. Главное прийти первой, чтобы сломать выстроенный больным воображением сценарий. Шаг за шагом, ничего сложного.       Лизе кажется, что Витя слегка дёргается, когда она появляется на кухне собранная, причёсанная, с искреннейшей улыбкой на лице. Как Носферату, только наоборот, слишком свежа для восставшей из гроба. Лиза старается двигаться с идеально выверенным темпом, внутренний метроном отмеряет секунды отведённого на каждое действие времени. Идеальные кубики фруктов из-под ножа, ровные башенки чашек из посудомойки, пара лёгких движений – и на столе ни единой пылинки. Улыбка Вите, объятия, беззаботно брошенное “просто кошмар приснился, мой обычный, помнишь?”. Ногти, впившиеся в ладонь – попытка отогнать всплывающие в голове слишком яркие образы.       Тетрадки со стихами, нотные листы, помада в косметичку, ключи, кошелёк и жвачка – в сумку; джинсы, майка, кроссовки, куртка. Входная дверь, лифт на другом этаже, задержанный кем-то кнопкой открывания дверей, неспособность ожидания, лестничный пролёт, улица, солнце, радостные люди вокруг. Пять кварталов за семь минут, ноги несут с невероятной скоростью. Контужаще знакомый скрип ступенек, два пролёта на одном дыхании, звон металла о скважину и солнечная пустота студии с летающими в воздухе пылинками.        Лиза первый раз выдыхает, роняет сумку на пол, захлопывает дверь и запирает замок. В звукоизолированной студии так тихо, что она слышит стук собственного сердца в горле. Тело вдруг осознаёт степень напряжения, в котором оно пребывало всё утро, и резко сдаётся. Лиза падает коленками на ковёр, но избегает шершавой поверхности дивана. Сесть на него сейчас для неё равносильно смертной казни. Лиза подползает к стене и пристраивается между барабанной установкой и синтезатором. Закрывает глаза и слушает, как её сердце устало бьётся о звукоизолирующие панели. Она надеется, что время передумает бежать вперёд, ради неё изменит один разок привычное течение и замрёт хотя бы часов на пять.       Но второй ключ шуршит в замочной скважине, и дверь открывается. Лиза пытается вспомнить, что там шло следующим пунктом в её идеальном утреннем плане, но не может. Ваня останавливается на пороге, потягивается, не ожидает увидеть вечно опаздывающую её здесь, но его взгляд цепляется за брошенную сумку, скользит к дивану, столу и только потом выхватывает её в органичном интерьере музыкальных инструментов. Такая же неподвижная, такая же белая, как клавиши и мембрана барабанной бочки.       Улыбка исчезает с его лица, не сформировавшись – дежавю. Лиза знает, что за один взгляд он уже видит слишком многое: цвет её кожи, круги под глазами, усталую небрежность причёски, замаскированную туго затянутой резинкой. И то, что Витя так и не заметил, или замечать не хотел: отсутствие кольца на безымянном пальце. Лиза не вытерпела бы сейчас носить этот символ чистого счастья на себе.       Ваня подходит медленно, как к избитой собаке. Садится напротив, близко, но не вплотную. И всё равно Лиза чувствует его запах и видит каждое давно выученное движение лицевых мускулов.       Он тоже хорошо её знает. Знает, как выглядят её обиды, истерики и пмс, знает не хуже мужа и матери, как её из них вытаскивать. Она всегда была для него младшей сестрой, которой не было. И сейчас он знает, что это – не про игру в родственные отношения.       – Лиза.       Лиза вздрагивает от звучания своего имени. Она столько раз представляла его произнесённым именно этим голосом и совсем не такой интонацией, что сейчас оно кажется частью иллюзорного. Она ещё сильнее вжимается лопатками в стену и смотрит Ване куда-то на подбородок. Не может заставить себя поднять глаза. Она знает, что он сомневается сейчас, но выбирает не подвинуться ближе. Правильно. Лиза спрашивает себя, не раскусил ли он её. Интуиция у него всегда была хорошей, но сегодня она его всё же подводила. От Лизы сейчас надо держаться дальше, чем от водородной бомбы. Вместо этого он наклоняется вперёд, пробует почву:       – Ты можешь сказать.       Лизин рот кривится. Знал бы ты, Ванечка, что у меня в голове последнюю… всю жизнь. Сколько раз у себя в голове я срывала с тебя вот эту самую толстовку, и ты был совсем не против. Сколько раз услугами моего воображения мы оказывались на этом диване, и на предыдущем тоже, совсем не плечом к плечу. Наверное, ты бы ужаснулся.       Лиза качает головой. Но в соревновании по упрямству она почти никогда не выигрывала.       – Мы же договаривались, всё начистоту, кроме кто сколько съел калорий на десерт.       Запрещённый приём. Против воли перед глазами моментально всплывают кадры: Москва, снегопады, у неё в руке почему-то конус с невероятным количеством шариков мороженого. Празднование выхода его нового альбома, шутливые и не очень обещания о вечном сотрудничестве и полное нарушение ею личного пространства, которое нельзя не простить восемнадцатилетней. Лиза знает, что у него перед глазами то же самое, и спрашивает почти вслух, сложился ли наконец пазл у него в голове.       Под приступом ностальгии Лиза вспоминает ту девочку на концерте в Екатеринбурге и понимает, что уже получила в миллион раз больше, чем та могла мечтать. Что ж, сейчас она сделает той девочке последний подарок, а потом только начистоту, даже про калории. До самого конца, если получится. Если.       Она наконец смотрит ему в глаза. Карие, золочённые солнцем. Они всегда казались ей невыносимо грустными. Лиза слегка улыбается – не может не улыбаться, когда вот так взгляд за взгляд.       – У меня есть секрет, Вань, – голос нарочито детский, Лиза защищается, играясь, и Ваня это знает. – Ты обещаешь, что никому не расскажешь?       Он улыбается в ответ, кивает, но Лиза не понимает его взгляд.       – Это такая секретная просьба. Я попрошу тебя кое о чём, а ты сделаешь ровно так, как я скажу, и никому потом не расскажешь, хорошо?       Его кадык дёргается, а губы на секунду обнажают резцы.       – Хорошо.       Лиза набирает воздух в лёгкие, чувствует, как заполняется каждая альвеола. Так страшно ей не было никогда.       – Ты закроешь сейчас глаза и посчитаешь про себя до тридцати. А потом, когда закончишь считать, забудешь всё, что было в эти тридцать секунд. Всё-всё, и этот разговор тоже. Обещаешь?       Он долго смотрит на неё, и Лиза готовится услышать «нет», потому что знает, что он не даёт пустых обещаний. Но Ваня кивает, разрывает зрительный контакт и опускает веки, ресницы тенями ложатся на щёки, мышцы лица расслабляются. Несколько драгоценных секунд Лиза в неверии просто смотрит, а потом её тело совершает рывок, и она оказывается вплотную, её коленки соприкасаются с его скрещёнными по-турецки ногами. Никогда в реальной жизни она не была с ним лицом к лицу так близко. Между их головами – всего несколько сантиметров, и Лиза видит каждую тонкую линию, каждую ресницу, каждый из немногих серебристых волосков. Ведёт линию от виска по идеально неподвижному телу вниз, заползает пальцем за воротник, чувствует пульсацию сонной артерии. Вторая её рука зарывается в волосы на затылке, пальцы слегка массируют кожу, и тело под её подушечками расслабляется. Она наклоняется ближе, носом сталкивается с его, застывает на столько, насколько позволяет беспощадное время, пытается осознать реальность, и касается наконец губами губ. Раздвигает языком зубы, сталкивается кончиками языков, и прежде, чем истечёт интуитивное время ожидания ответной реакции, вскакивает на ноги, убегает в другую часть комнаты, поворачивается спиной. Знает, в какой момент истекают тридцать секунд: её внутренне чувство ритма не хуже его.       Она так гремит вещами, когда достаёт их из сумки и разбрасывает на диване, что не слышит ничего, что происходит у неё за спиной. От этого ей ещё страшнее оборачиваться. Лиза проклинает себя за всё, но одновременно цепляется за фантом прикосновения на губах и пальцах. Когда она слышит перегрузочный щелчок от подключённой гитары, то позволяет себе обернуться только на четверть, глянуть через плечо. Ваня сидит к ней спиной, возится с усилителем. Лиза поворачивается ещё чуть-чуть, потом ещё и делает наконец микроскопический шажок в его сторону, замирает, ждёт, пока он обернётся, перебирает в голове все эмоции, что когда-либо видела на его лице, чтобы сразу понять степень катастрофы.       Он поднимается, оборачивается, и Лиза не видит ничего. Его лицо спокойно до ощущения невозможности, все мышцы расслаблены, и глаза не сигналят ни о чём. Он улыбается ей – абсолютно буднично, будто она просто только что вошла в студию, и сейчас они просто будут репетировать новую песню. Лиза спрашивает себя, не спит ли она снова. Не могло это всё сработать просто так.       – Ну чё, давай с припева сначала?       Лиза кивает, садится на своё обычное место – правая половина дивана – и распевается, пока он репетирует аккордные прогрессии. Лиза всем существом старается унять дрожь в теле и цепляется за мысль, что как только они начнут работать, она позабудет обо всём на свете. И, возможно, всё сейчас произошедшее само исчезнет в памяти, когда она выйдет отсюда в десять вечера. И это будет наилучшим из возможных исходов. Но Лизу грызёт страх – страх, что она упустила что-то за нечитаемым карим измерением – и что это упущение будет дырой зиять в её сердце до самого конца. ***       Лиза выходит на улицу и вдыхает полной грудью воздух. Горло слегка саднит от часов пения, и ноги затекли от долгого сидения. Песня готова, продуктивность сегодня зашкаливала. Впереди ещё финальные правки и сведение, но у неё в голове уже как всегда новые проекты. Лиза закидывает голову и ищет глазами луну. В эту ночь она почти полная, и в слабых огнях маленького города окружена хорошо заметными звёздами. Лиза любит смотреть на небо, и всегда смотрит так долго, что шея потом не разгибается и голова начинает кружиться. А сейчас ей хочется смотреть на луну особенно долго. Хочется оказаться там, где всё будет очень-очень далеко. Поскитаться по млечному пути.       Она слышит сзади шаги, резко опускает голову, от чего в глазах чернеет, и она теряет равновесие. Руки хватают её за плечи, ставят на ноги и удерживают чуть дольше, чтобы убедиться, что она точно не упадёт. Лиза оборачивается слишком поспешно, уличные фонари проносятся перед глазами. Ваня улыбается ей и качает головой на её неосторожность. Надевает рюкзак на второе плечо и обнимает на прощание. Лиза кладёт подбородок ему на плечо, впитывает каждую секунду контакта, готовится отпустить, но Ваня задерживается дольше обычного, просто стоит и обнимает её, уютно и крепко, как во сне. Лиза чувствует, как глаза начинает щипать, как в горле встаёт ком, как мозг разгоняется и готовится нагородить тираду глупейших вещей. Но её связки слишком устали, и на чужое пальто начинают капать лишь капли из ниоткуда взявшегося дождя. Ваня отстраняется, подцепляет пальцем капюшон её курки и набрасывает ей на голову. Улыбается, говорит «до выходных» и уходит, исчезает из-под света фонаря и сливается с темнотой страны дождей. Лиза смотрит ему вслед и думает, что вечность от сейчас до выходных снова кажется хоть на секунду короче.