39. Рейнис

      Солнце разлито в воздухе, сияет медово и ярко, разбрызгалось золотистыми стрелами от лучей по чуть колыхающемуся в обеднее время воздуху, где запах разогретой, давно усохшей травы смешался с тёплым дыханием от барханов.       Она вошла внутрь его невзрачно, почти скупо обставленных комнат, где золото уступало металлу и серебру почти неосознанно поправив на пальце кольцо с огромным гербом-печаткой — знак власти, знак старшинства, отличие, её превосходство. Скользнула рукой по запыленной столешнице увенчанной стопкой несуразно сложеных книг, равнодушно шагнула к мягкой тахте обитой небесным атласом ничего не проговоря. Молчание было жестче, тверже, чем сотня слов.       Алиандра всю жизнь точно знала, что ей предстоит занять место отца, стать правительницей, хозяйкой этого дома. А после править с Солнечного Копья твердо держа в кулаке побережье, замки границы и марки, непокорную пустынь Дорна. И не показывать слабости, иначе скорпионы тотчас запустят жало, а стервятники примутся делить плоть. Алиандра всегда глядела на вещи не прямо, а вскользь, из выгодного угла. И всегда понимала: её младший братец не один из людей, которых можно оставить вот-так, за спиной, в руках с обнаженной сталью. Младше едва на четыре года, а кажется, больше чем на всю жизнь. Мальчишка. Им был, таким вырос, созрел, мальчишкой оставшись. Наверное, мальчишкой Кайл и состариться оставаясь таким же шальным, как в свои давно минувших семнадцать. Потому что к жизни относится как к бесконечной игре. Став взрослым, не озадачивается, не тревожится. Ему некогда, он играет с миром в сложные порой опасные, но захватывающие игры. И главное — мир тоже играет с ним. Кайл похож на мятежный сквозняк в час заката. Но разве ветер когда-то запрешь? Чем он станет? Не больше, чем затхлым воздухом.       Алиандра хмурится поднимая угольно-черную бровь глядя в склоненное с гадкой улыбкой лицо собственного, родного братца. Высокий, черноволосый, как ночь, и остёр не хуже, чем скорпионье жало. Он глядит на неё и во взгляде этом, то ли просьба убраться прочь, то ли ненависть обожженная горьким ядом. Она желает ему лишь лучшего, ему, а быть может даже себе. Ведь иногда в страшном сне ей бывает чудится, как брат с этой мягкой, опасной ухмылкой проворачивает рукоять от клинка в её беззащитной груди. На небе, как и в Дорне нет места двум Солнцам. — Алиандра, моя справедливая и рассчетливая сестрица. — тянет Кайл приправляя слова смесью горечи и отпитого с чаши вина. — Пришла навестить меня, а быть может поздравить с грядущим? Так вот, мой ответ тебе известен, как белый день. Отозви приказы, и распусти всех собраных мечников, ты же знаешь, что я не поддержу этот фарс, иначе…       Она с трудом вдохнула перенасыщенный жаром воздух. Присела на край стола беспечно скрестив руки перед собой, пока черные змеи-локоны спадали на спину тяжелым сбором. — Ах, Кайл, тебе двадцать три, а ты упрям, как в свои тринадцать. Ради Дорна я готова пожертвовать всем. — "Ради себя" хотела сказать она, но слова остались несказанным ядом на языке — Отец научил меня этому даже лучше, чем тебя, братец. Ведь я всегда была старше, помни об этом. — Она прильнула рукой к охлаждающему спокойствию от стола, постучала краем ногтей до того, как тишина стала слишком назойливой — Ты женишься на ней, не иначе и тогда перед Дорном склонятся многие, Тиреллы, Баратеоны, а быть может даже Хайтауэры, весь простор.       Он улыбнулся ей разглядывая вид за окном и щуря от солнца глаза. — Занятная история о том, как принцессу Вестероса сделали шлюхой для тех, кто больше заплатит.       Алиандра хмыкнула заложив за ухо выбившуюся с прически упрямую прядь. — Ох, если бы… Девчонка могла бы безбедно уплыть за море и на золото, что имеется здесь при ней прожить добрый десяток лет.       Кайл поднял глаза на неё и лукавые искры в черных агатах лукаво зашевелились, взблеснули, как часто бывало. — Но она решила сыграть в Престолы? — Всего лишь пешкой.— она махнула рукой указав на уставленный резными фигурками стол — Чтобы стать королевой требуется что-то побольше упрямства и смазливого личика. Она готова отдать власть взамен на глупую железяку, и эта история затмит все остальные. В конце-концов когда-то Дорн уже победил дракона.

***

      Время — длинная змея. Извивалась вокруг обвивая хвостом жаркий полдень, тащила с собой душный зной и ни капли прохлады, лишь запоздалые сквозняки.       Тонкий шелк скользил по белому телу, обволакивая как невесомый кокон. Стекал по спине открывая одно плечо оставляя едва ли сокрытым второе. В её прежней жизни — септа бы ужаснулась, а нянюшка бросила вьедливое словцо искривив свой сухой, пергаментный рот в тихом неодобрении и укоре. Но их сейчас нет. Есть лишь небо, синее, будто мирийское полотно и безумное солнце, что желает извести напрочь землю.       Служанка крепит на волосы алую брошь, кажется, шпилька врезается прямо в саднящий мозг двумя острыми и беспощадными иглами пробивая и кость и кожу. Непривычный наряд, но Рейнис держала вид спокойствия стойко, как нерушимую стену. Смотрела не моргая, ровно перед собой. Глаза-океаны, а в них большое крушение. За её улыбкой скрывался какой-то душевный надлом. Но главное, чтобы никто не различил его, не увидел. И пусть ей завили прическу на манер дорнийского юга и разодели в пурпурное, вызывающее тряпье. Дорнийкой ей никогда не быть, она чужая в этих стенах, а вокруг шипят, бурлят, копошатся гремучие змеи.       Но в мире всё и дальше шло своим чередом: солнце светило и праведникам, и грешникам, люди подкашивались как пшеница и уходили в землю, на смену им приходили новые, но лишь для того, чтобы вновь уйти превращаясь в ничто. Разве много она просит от этой мятежной и беспокойной жизни? Её вполне бы устроила роскошная зала, зеркала и отцовский трон, она на троне, вокруг льстецы, просители, подхалимы… А что вместо этого — всего лишь пески и страх того, что ей предстоит исполнить.       Она вздрогнула, когда позади натужно и длинно скрипнули петли дубовой двери и едва ли успела опомниться, когда слух уловил шелест тихих шагов, мягких, неспешных, уверенных в собственном превосходстве. — В алом вы похожи на истинную Висенью, — насмешливый голос у входа заполнил покои собой. Прошелся по коже усыпав мурашками страха шею. — А быть может на королеву Рейнис, вам недостает лишь дракона, иначе стали бы грозной воительницей известной на весь Вестерос. Нам бы стоило обсудить, как же в будущем предстоит изображать слащавое счастье.       Рейнис медленно обернулась, старательно нацепив на лицо одну из выученных улыбок. — Нам незачем утруждать себя что-то изображая. Вы станете моим мужем-консортом, это было частью заключенного соглашения.       Чего он может желать ещё? Что она может ему отдать, кроме трона, который разделят поровну? Губы, которые истресканные от жары и недомогания, глаза, которым больше уже не сиять, пустое сердце. Что ж, пусть берёт. Забирает всё это вместе с её рукой. Но отнять то, что принадлежит ей по праву она никогда не позволит. — Моя сестрица жестока и немилосердна. — в полголоса выдохнул он, почти шепотом, тихо, заискивающе. — Зачем же вы согласились на это? Бедняжка, почему вы не бросились целовать ей руки и рыдать у ног? Вам нужно бы всего лишь сказать, что любите вы другого и всё тотчас бы разрешилось.       Она смотрела ему в лицо. Смуглое лицо, худое, с точно выточенными гранями, где черные брови виднелись над бездной агатовых глаз делая выражение то ли укоряющим, то ли надменно гордым. — Вы вправду так думаете? — она почти растерялась от звука брошеных слов. Поспешно хватала себя по кусочкам и так же поспешно складывала, получалось нехорошо.       Нельзя бездумно отвергать людей, нельзя позволить им считать себя незамеченными. Надо относиться к ним с любопытством. Любопытство — это своего рода милосердие. — Нет, конечно. — спокойно ответил он с легкой, непринужденной насмешкой. — Вам нужна армия, а мне неплохо устроеный замок вдали от Дорна. Моя сестрица своенравна, но не глупа. У неё и вправду есть чему поучиться. Но в этот раз, признаюсь вам сам, мне чертовски нравится её выбор. Мы с вами слюбимся, уверяю.       Сердце заколотило в груди, как шальное. Горло заполнила до краев густая, ядовитая дурнота. — Любовь? Она не существует. — беззвучно прошелестели сухие губы тише шепота листвы на легком ветру. — Только браки по расчету, династические союзы. На свете не существует любви с первого взгляда или первого поцелуя.       Он расхохотался. Громко, искренне, непринужденно и ярко. Здесь, в раскаленном от солнца Дорне смех не порицался, не осуждался в стенах дворца, да и вообще нигде. — Ты что, думаешь, никто ничего не делает просто так? — вьедливый вопрос повисает над ней неопустившимся вниз кинжалом небрежно щекоча кожу за ухом.       Рейнис сжимает руки в замок почти до хруста костей. Отчаянно стараясь казаться старше собственных лет и вести себя, как положено. — Увы, — криво сложились в тень от улыбки губы, — Нами всегда движет жажда выгоды, а в чем эта выгода будет выражаться, решает каждый для себя.       Он небрежно кивает, словно перенасытившись от нависшей в покоях скуки. А рейнис кажется себе отчаянно хрупкой, до нелепости глупой, мир вокруг, как и мысли в её голове горит и отчаянно начинает вращаться. — Как цинично из губ такой юной голубки, но… Мир не вращается вокруг тебя. Это ты хватаешь его за ноги. К своим годам тебе пора бы это осознать. И не кривить так смазливое личико, если плакать здесь — глаза иссохнут быстрее, чем слезы.Не вздумай дать им ухватиться за твой плач, они из него себе улыбок нашьют.       Принц оборачивается и так же медленно отступает к высокой двери. Ничего не случилось, а Рейнис ощущала себя поверженной. Все дурацкие ожидания и воображения о себе валятся на пол. — Мой крохотный чудесный мирок так долго вращался вокруг меня, что я готова была вообразить себя центром вселенной. — неосозгавая зачем, бросает в спину фигуре, что почти стоит у двери — И среди всех, кто трепетал передо мной я выбирала чертового бастарда, потому, что была уверена: стоит мне как следует захотеть, и он неприменно полюбит меня. А почему бы и нет? Меня все любили… Вот тут и выяснилось, что мир не только не крутится ради меня одной — он меня попросту не замечает. — она посмотрела на свои руки, — А после весь мой мир в одночасье рухнул. Без предупреждения. Никто не кричал об этом заранее и не трубил в рога. Какой же глупой я себе показалось тогда. А теперь Вестерос кажется мне мелочным и ничтожным, вовсе не сказочным королевством из грёз и сна. Прежде я думала, что он совершенен, пока моей главной заботой был выбор нового платья, золота или шелка. Теперь же я понимаю, как чувствовала себя Рейнира лишившись трона. Одиночество. Навсегда. Даже когда рядом люди. Хотя те, кто знал меня в те времена всё ещё живы… Но у них своя жизнь, в которой главное место занимает вовсе не Рейнис Таргариен, избалованная, холеная девочка, любимица матушки и отца. Меня давно снесло бы течением этого мира, если бы я не барахталась, если бы не пыталась выбраться из воды, если бы не хотела трона.       С уменьшением числа очевидцев становится все меньше доказательств твоей жизни, а потому и меньше уверенности в том, кто она есть или же кем была. Она сглотнула прогоркшую слюну и судорожно оправила тонкий шелк, что был ей до одури непривычен. Ей не хватало перехватывающих тело тесемок, брони из твердого корсажа. — Трона? — принц Кайл обернулся, а в глазах вспыхнули дерзкие искры. –Хоть в чем-то мы оба похожи. Трон всегда доставался или обманщиком, или глупцам.       Он — чаша, наполненная до краев, залитая черным дегтем. Рейнис стоит пытаясь смотреть на него, как на ровню, без страха и дрожи, боясь расплескать. Ей неведомо, что случится если сбросить излишки дёгтя, вытянуть с него яд. Наверное, тогда он затопит её, заполнит черной смолой сознание напрочь и полностью. — Я и две тысячи знаменосцев выступим с замка завтра, как только скатится солнце и убудет жара. — Бесстрастно говорит он, будто о чем-то обыденом и неважном — Молись за меня, ведь если в эти стены влетит черный ворон — ни трона, ни королевства тебе не видать никогда.       Она должна была просто зачерпнуть из его бездны дёгтя маленькой, чайной ложечкой, зачерпнуть и отлить, чтобы я не переполнилась чаша, не выхлестнулась за края. Но она вместо этого опускает внутрь обе ослабевшие от смятенья руки. И чёрная густая, заполняющая мир жидкость плещет наружу, подливая масла к стене огня. И со дна поднимается что-то… Забытое, страшное. — Эти вести нанесли бы удар в моё сердце. — лживо и вкрадчиво шепчет Рейнис, потому что ложь оседает на языке и гортани обволакивая путами тело и мозг. Ей нужно быть стойкой. Или хотя бы казаться. Иначе… иначе всё это была бы пустая игра. — Поэтому я отправлюсь с вами, милорд. А как только враг будет повержен — стану вашей перед людьми и богами, как и пообещала.

***

      Она смотрит на алый закат, который в это время года и в этом месте длится больше, чем три часа. Как будто солнце в последний миг все-же нашло в этом мире причины чтобы остаться, отчаянно цепляясь за кромку разукрашеных в пурпур небес. — Твоя семья раньше была знатной, верно? — мягко спросила Рейнис взмахнув ворохом пышных ресниц.       Сладость речей, невесомость, слащавое обольщение — этим вещам невозможно научиться… Это оружие, которое или есть, или нет. Быть может, единственное оружие, коим Рейнис когда-то владела вполне. — С некой точки зрения. — ответил высокий рыцарь с небесно-голубым взглядом и мелкой ямочкой на щеке — Пока батюшка не утоп в долгах, как в шелках, принцесса.       Они шагали вдоль скудного сада, то ли как пара любовников, то ли как двое душевных друзей. Ни то, ни другое правдой никогда не являлось. В прочем, оправдания здесь были совсем не нужны. В Дорне мало что порицалось. Это место открытых, разгоряченных жарой людей, что не стыдятся почти ничего, кроме трусости и беспомощности в пустыне. — Ты когда-нибудь задумывался о том, какой была бы твоя жизнь, если б вы остались знатью? — с улыбкой скользнул вопрос наощупь выискивая достаточно слабое место. — Быть знатным, принцесса, означает всего лишь жить роскошно. А это у меня и так есть.       Единственное, что было у него — красивые глаза и почти обезаруживающая улыбка. Ни земель, ни богатств, быть может даже собственной лошади. Но Рейнис спокойно кивнула уловив нужную нотку в безмятежности его голоса. — А ещё у знати есть власть.       Манипулировать человеком — тонкое дело. Будешь щадить его — и он последует своим капризам. Будешь слишком строг — и он повернётся против тебя. — Имения, слуги, вложения. Здесь светит солнце и никто не зовёт меня милордом. Думаю, я это как-нибудь смогу пережить.       Совесть —неудобное имущество для наемника. Сир Гарольд Хилл себя им точно не утруждает. Будь он иным и Рейнис никогда бы не стала впустую тратить улыбки и деланный интерес, которым его награждала. — Не верю, каждый желает себе лишь большего. И ты получишь это, — она осторожно сунула в его мозолистую ладонь снятый с запястья браслет с роскошным нефритом размером с перипелиное яйцо. — И даже больше, если исполнишь условия нашего договора. Не подведите меня, сир Гарольд. — она скользнула ребром ладони по краю его подбородка и он ухмыльнулся ей. — Выполните обещание данное мне и не огорчайте меня, прошу, лишь не огорчайте.       Он полузаметно кивнул ей и будто ни в чем не бывало принялся говорить о том, как в это время расцветает, пахнет сладостью вишен и мягкостью персиков простор. Рейнис больше не слушала. Её это не занимало.