2

Стоя утром в офисе своего начальника, Леви готовится к худшему исходу событий. Его новая работа не то чтобы не радует его, скорее приводит в бешенство. Но найти способ заработать на жизнь ветерану очень непросто. Это либо вербоваться в органы, что Леви даже не рассматривает по причине глубокой аллергии на всякого рода сброд, который придется ловить, либо обучаться новой гражданской работе. Любой исход звучит дерьмово, поэтому на предложение своего полевого командира Эрвина Смита он лишь раздосадованно кивает головой. Деньги не пахнут, они лишь доставляют дискомфорт его замкнутой натуре. Смит на гражданке организует охранное агентство для богатеньких снобов, волнующихся за свой золотой зад и боящихся и шага ступить без прикрытия профессионалов. Его врожденная общительность и огромное количество полезных знакомств помогают Эрвину сплести клиентскую базу с завидной быстротой. Он вертится в кругах, куда таким ребятам, как Леви, вход закрыт. Водит дружбу с политиками, бизнесменами, потомственными богачами и звездами. Только самая элитная публика и абсолютно каждый, кто бросает глаз на Смита, оказываются под его чарами. Аккерману выпадает джек-пот в виде дочери какого-то сенатора конгресса, на которого была совершена пара покушений. Девица идет в Американский колледж в этом году, о чем Леви узнает из тоненькой папки с вводными данными. Девушку зовут Хистория Райсс, но в целях безопасности она получит новое имя. На бумагах мелким шрифтом отпечатана вся ее жизнь: где живет, обычные маршруты, список друзей, с которыми она общается, учреждений, которые посещает. Дальше идет ее новое университетское расписание, лист с фамилиями преподавателей и предметами, чертеж здания Школы коммуникаций, где ей предстоит учиться. Готовясь накануне к этой встрече, Леви ловит себя на ощущении, что он ныряет в корзину с грязным бельем, не меньше. Погружается в чужую жизнь слишком глубоко, изучает детали, которые обычно остаются скрытыми от посторонних глаз. Ему девица не нравится заочно, даже смотреть не нужно. Типичная богачка, папина любимица, которой все подносят на золотом блюдце с детства. У Аккермана на таких аллергия с ранних лет, он хлебнул слишком много дерьма, чтобы иметь хоть каплю понимания или симпатии к таким людям. Он себя от подобных отрезает. Знает, что ему места в том мире нет и даже не пытается туда лезть. И хоть его манеры и выдержка безупречны, всегда есть что-то, что выдает в нем простеца. — Волнуешься? — спрашивает Смит, задумчиво глядя в окно. — Нисколько. Они ждут клиентку, обсуждая расписание и протоколы работы уже час. У Леви будет напарник — один из его ребят, с которым он прошел плечом к плечу через ад, поэтому проблем с ним возникнуть не должно. Майк Захариус нелюдим, как и он. Предпочитает молчать, пока капля алкоголя не упадет ему на язык. Хороший боец, держащий все под контролем. Но жизнь его потрепала. Он выглядит как огромный, просто здоровенный мужик, лет на сорок так точно. Уставший взгляд, шрамы, морщины и ничем неприкрытая сварливость. Военная выправка в нем угадывается с первого взгляда, так и сквозит в каждом выверенном движении. Сам же Леви, несмотря на все превратности судьбы, выглядит свежо и молодо. Темные волосы все еще черны, серебро не касается его висков, также, как и глубокие морщины не испещряют кожу лица. Все трудности, через которые он проходит, остаются тяжелым бременем, но только в его душе. Наружность — безупречна. И это играет с ним злую шутку. Он получает все дневные смены, а именно встречу и сопровождение мисс Райсс в университет. — Готов притворяться студентом? — Тч, — Аккерман морщится от самой мысли об этом. — Никогда не имел склонности к академическим знаниям. Тем более к журналистике. Последнее слово он выплевывает с презрением. Ему эти лживые обманщики неприятны. Рабы системы, играющие словами и мнениями, управляющие массами с помощью печати и лживых репортажей с экранов телевизоров. Сколько дерьма они фальсифицируют? Сколько издают под видом чистейшей правды? Мысли перескакивают с одной на другую, пока Леви морщится от солнца, бьющего в лицо через распахнутое окно. Сентябрь непривычно жаркий для этих краев. Стоит выйти на улицу днем, как на лице тут же проступает испарина. Одежда начинает липнуть к телу, и нестерпимо хочется оказаться под прохладными струями душа. Дверь тихонько распахивается, и в сопровождении Майка в помещение заходит миниатюрная девушка. Аккерман окидывает ее взглядом с ног до головы, фыркая. Совсем не то, что он ожидал увидеть. Приятные черты лица, золотые волосы, убранные в длинную косу, перекинутую на плечо. Простые джинсы и белая футболка. Она цепляется тонкими пальцами за лямку рюкзака, не отрывая глаз от пола. Будто ей сложно смотреть людям в лицо. Весь ее вид так и сквозит неуверенностью, от Леви даже не укрывается тот факт, что она едва заметно подрагивает. — Леви, передаю тебе твою подопечную, — гремит низким басом Захариус, нежно подталкивая в плечо девчушку. — Хистория Райсс, мистер Аккерман. Очень приятно познакомиться. Когда Леви оказывается рядом, то понимает, что низкой и хрупкой она кажется только на фоне Майка, который почти подпирает потолок головой. Рядом с ним Хистория выглядит вполне обычно. Разве что слишком худая. Обычный, ничем не примечательный подросток. В толпе такого ты ни за что не выделишь, не скажешь, что она принадлежит к верхушкам общества, где не принято смотреть в пол, лишь окидывать всех свысока самоуверенными взглядами. Ожидание разбивается о картину реальности так резко, что Леви морщится, не в силах сдержать эмоций. — Для нашего дальнейшего сотрудничества тебе лучше называть меня просто Леви. Будет странно, если в университете на лекции ты будешь обращаться ко мне по фамилии или на «вы». — Угу, — лишь тихо отзывается она. Хистория не произносит больше ни слова, пока трое мужчин быстро обсуждают дальнейший день. Они расходятся, пожимая друг другу руки, и новоиспеченные студенты берут курс на здание Школы коммуникаций. Сидя в новеньком мерседесе, Аккерман затылком ощущает заинтересованный взгляд голубых глаз, которые грозят просто прожечь в его черепной коробке дыру. Молчание, повисающее в салоне, давит с неимоверной силой, вызывает головную боль, которую ему совершенно не хочется ощущать. Мигрень и так слишком часто становится его лучшей подругой, только ее сейчас не хватает для полного счастья. — Ты что-то вроде бывшего преступника-психопата, да, Леви? — подает сзади через какое-то время голос Хистория. Леви на секунду даже теряет контроль над обстановкой на дороге, тупо мигая несколько раз. От ее вопроса нестерпимо хочется расхохотаться, но он не роняет ни звука. Разучился давиться смехом по таким пустякам. — Тч, — произносит он совершенно нечленораздельно. — Я бывший беспризорник. Это разные вещи. — И военный? — Снайпер. В зеркале заднего вида прекрасно видно, как девушка задумчиво переводит взгляд на окно, пытаясь переварить информацию. От чего-то Леви кажется, что его подопечная должна быть осведомлена о его личности и прошлой жизни. В конце концов, Смит заставил его писать целую автобиографию, описывая самые важные вехи своей жизни, чтобы потенциальные клиенты могли посмеиваться над этим занятным чтивом, перебирая досье своих будущих охранников. — Ты убивал людей? Чертова любопытная девка. На этот вопрос ему совершенно не хочется отвечать. Не потому, что у него какие-то проблемы с принятием своего прошлого и того простого факта, что он убийца, а от того, что Леви тратит годы, чтобы оставить эту часть жизни позади. Прелесть конкретного его ремесла в том, что это не так уж и легко. Ему всегда думается, что лететь в самолете и сбрасывать бомбу, глядя на безликие линии на радаре — это самая блаженная работа на войне, связанная с убийствами. Ему везет не так. Возможно, число его жертв покажется кому-то запредельным, для кого-то будет лишь ничтожной цифрой, но Аккерман помнит все тридцать шесть лиц людей, жизни которых он отнял. Каждую их черту, так долго и упорно разглядываемую в прицел, он может воспроизвести перед внутренним взором с излишней четкостью. И от этого его каждый раз тошнит. — Явно не по шарикам с водой стрелял в Афганистане, — пытается перевести тему он. Ему до противного скрежета зубов хочется, чтобы прошлое осталось в прошлом. Но ведь эти призраки с годами никуда не исчезают. Они преследуют его днями и ночами, и Леви уверен, что это участь каждого, кто бывает в таких заварушках. Ни одна тварь божья не возвращается с войны целостным. Аккерман же уникален и здесь. Вербуясь в военные, уже изломанным на куски человечишком, его душа превращается в выжженное поле. Не остается от него прежнего совершенно ничего, ни одной едва заметной черты. Он становится лишь блеклой копией кого-то, даже не понимающей, зачем она существует. Из его жизни стирается всякая радость, улыбки и позитивные эмоции. Остается лишь черная дыра, сотканная из горестей и сожалений, которая ширится с каждым днем, с каждым часом. Леви еще держится, не поддается ее напряжению, но он точно знает, что в его жизни все действует также, как и в космическом пространстве. Рано или поздно трясина тоски его засосет целиком. И не будет ни единого шанса на спасение. Хистория улыбается виновато и молчит до самого конца маршрута, провожая взглядом сонные улочки утреннего городка. Леви она кажется исключительно инородной, и он до конца не понимает, что, собственно, он тут делает. Зачем охрана нужна такой, как она? Едва ли хоть кто-то сможет догадаться о ее принадлежности к семье скандального сенатора с учетом того, что он держит личность дочурки в строжайшем секрете. Тем не менее, Аккерман не теряет бдительности ни на секунду. Каждая мышца и каждый нерв в его теле находятся в напряжении, мозг лихорадочно анализирует ситуацию, и он ловит себя на мысли, что подобные ощущения окунают его в, казалось бы, позабытое прошлое. В то время, которое он хочет забыть. Но под его просторной толстовкой, которую Леви надевает для прикрытия, покоится, обжигая голую кожу, кобура с пистолетом. Он может ощущать ребрами и животом ремни, опоясывающие его тело, сковывающие его. Дающие призрачную уверенность в его же действиях. — На людях ты — Криста Ленц, помни это и не облажайся. Не выдавай своего реального имени ни при каких условиях, — шепчет Леви девушке, когда они усаживаются в лектории. Приятного вида старый профессор заводит шарманку об основах философии, и Аккерман отключается от столь увлекательного повествования, предпочитая разглядывать студентов, сидящих вокруг них. Простые ребята. Кто-то одет получше, кто-то совсем простенько. Укурыш на задней парте за ними явно все еще на отходах от бурной ночки. На первых рядах кучкуется пара зануд, жадно ловящих каждое слово преподавателя и конспектирующих все в цветастых блокнотах. «Обыденность», — думается Леви. Сам он, кроме как в военной академии, образования нигде не получал и всегда думал, что не годится для этого. Нет в нем усидчивости и способности концентрировать свое внимание. Странные мысли для бывшего снайпера, работа которого буквально состоит из концентрации и проявления титанического терпения, выжидания и выслеживания. И все же это другое. Все, что касается убийств дается ему с невероятной, даже жуткой легкостью. Если дело доходит до книг, головная боль тут же напоминает о себе неприятными пульсациями в висках, будто кто-то изнутри скребет черепную коробку. День выстраивается в единое смазанное пятно. Лекция за лекцией и куча безликих умных людей, передающих свои знания жадным до новой информации свеженьким детишкам, которые только-только делают первые шаги из-под матушкиных юбок. В его же подопечной угадывается какая-то жесткость и твердость намерений. Она будто точно знает, зачем она здесь, в отличие от большинства. Это подкупает даже такого сноба и ворчуна, как Леви. К началу последней лекции его охватывает неприятное ощущение и, стоя перед лекторием, он ловит себя на мысли, что кончики его пальцев подрагивают. Оттого ли, что вокруг слишком много людей, а нервная система настолько перенапряжена с непривычки, что он чувствует себя катастрофически уставшим? Или из-за того, что ему предстоит два часа слушать вводную часть по предмету «Военная журналистика»? Леви знавал таких людей, кто лезет в гущу событий, подставляется, чтобы получить хороший кадр или информацию из первых рук. Ему такие противны, потому что после их выходок приходилось расчищать горы трупов и терять хороших, достойных ребят. — Это будет мой любимый предмет, — шепчет ему Хистория, когда они протискиваются в просторный зал. За преподавательским столом царит беспорядок, всюду разбросаны бумаги и книги. Стену позади доски украшают газетные вырезки, сплетающиеся в целое полотно, словно огромная лоскутная картина. Прочитать хоть слово — задача невыполнимая с такого расстояния, но Леви улавливает огромными буквами напечатанные названия стран и городов, где наблюдались кровопролитные конфликты последних лет. В помещении пусто, лишь хаотично расставлены столы, образуя что-то вроде двух букв «П», обращенных к доске. — Это будут худшие два часа в моей жизни, — отвечает запоздало Леви. — Не ворчи, — мягко улыбается ему Хистория. — Здешний профессор — настоящий полевой журналист в прошлом. Она просто великолепно пишет! Глаза девчушки блестят живым интересом, и Леви не решается говорить что-то грубое ей в ответ. Он одергивает себя, напоминая, что ему платят за сопровождение и охрану, а не за высказывание своего мнения. Поэтому ядовитые реплики он оставляет при себе, пока из лаборантской не врывается в лекторий ураган, заставляющий его кулаки нервно сжаться. Леви прекрасно осознает все свои травмы, он не глуп и не наивен, чтобы полагать, что может выйти из кровавой бойни прежним и невредимым. Приступы паники, агрессии, животного страха, когтями скребущегося откуда-то из глубин его затуманенного сознания — все эти явления достаточно частые в его жизни. Но над всеми ними он обыкновенно имеет контроль. Слишком давно ходит к мозгоправу, чтобы позволить минутной слабости выбить его из колеи. Но сегодня всё идет не так. Под аккомпанемент высокого задорного голоса Аккерман проваливается в пучину вязких воспоминаний, окрашенных в красное. И ему требуется вся выдержка, чтобы не взвыть и не упасть со стула, на котором он сидит. Все что он делает — это сжимает кулаки с такой силой, что ногти впиваются в ладони до кровавых следов. Это отрезвляет, но на периферии все равно остается мерзкая паника. Когда через десять минут он решается открыть глаза, то сталкивается со взглядом темных глаз, направленных прямо на него. Речь этой женщины не смолкает ни на секунду, но она все смотрит и смотрит слишком пристально и заинтересованно. — Как ее зовут? — хрипло и едва слышно спрашивает он у Хистории. Девушка хмурится и не отвечает, лишь царапает что-то на листке, который передает ему. Два слова, одно имя, точное попадание прямо в лоб. Ханджи Зое. Хан. Хан. Хан. Хан. Хан. Хан. Хан. Хан. Хан. Ее хриплый шепот отдается глухим звоном в ушах. Это звук, который не выкинуть из головы. Так говорят на смертном одре, когда каждое слово больше похоже на последний вздох, чем на набор звуков. Это словно голос преисподней, срывающийся с окровавленных женских губ. Группа Леви берет штурмом здание, окруженное отрядом вооруженных и обученных бойцов. Совершенно непримечательный дом, в подвале которого по предварительным данным держат не менее пяти заложников, почти все из которых граждане США. Ему такие миссии не нравятся, слишком много рисков, открытых пространств, неизученных врагов. Мастер-сержант Аккерман предпочитает сидеть где-то в горах, выслеживая свою жертву, а не вступать в открытое противостояние, но порой судьба и полевые командиры распоряжаются иначе. Именно он первым врывается в подвал, расчищая себе дорогу. И именно он сразу же склоняется над едва дышащей фигурой в углу. Остальные пленники вполне себе способны идти, живы и почти не ранены. Девушка в голубом кафтане в пол едва держится в сознании. На животе расползается алое пятно, и вся она покрыта собственной, вероятно, кровью. Толстые очки на кривом носу тоже заляпаны, поэтому она начинает отбиваться, когда Леви подхватывает ее на руки. — Тише, — приказывает он. — Я свой. Я не причиню тебе вреда. Держись за меня, если сможешь. Как тебя зовут? Девушка игнорирует его, пока он пробивает им путь наружу. Без прикрытия за спиной и с раненной на руках идти становится невероятно тяжело. Ноги свинцом наливаются, а руки сводит судорогой от напряжения, но он упорен. В нос бьет какой-то терпкий запах восточных специй и железа, такой привычный для здешних краев, он становится уже родным для Леви. Но, вдохнув поглубже, он ощущает едва заметные нотки цветов. Жасминов. Свежий аромат, будто снова возвращаешься домой и проходишь мимо цветочной лавки, где пожилая торговка собирает букеты. Слишком правдоподобно для этого места, где смерть становится рутиной. Слишком отрезвляюще. — Хан… — шепчет девушка, не находя в себе сил издать какой-то другой звук. — Имя. Хан. — Хан? Странное имя, — отвечает Леви, не глядя на нее, пока не замечает, как она начинает обессиленно валиться на пол, выскальзывая из его захвата. — Эй, не отключайся! Дойдя до лестницы, ему приходится опустить ее на пол в каком-то укромном закутке, образовавшемся из-за причудливой конфигурации коридоров. Леви не может лезть наверх, держа ее, а не автомат. Это верная смерть для каждого из них. Но решение дается ему все же тяжело. Ему не нравится подвергать кого-то опасности. Ему не нравится подвергать опасности тех, у кого нет шанса за себя постоять. — Нет, не бросай… Приступ кашля раздается где-то за его спиной, но Леви лишь сжимает зубы. Ему нужно сделать шаг вперед, подтянуться на руках и зацепиться за торчащую лестницу, чтобы вылезти из этого жуткого подвала и привести помощь. Он должен руководствоваться долгом, но отчего-то мастер-сержант пятится назад, присаживаясь перед девушкой. Как бы ее не звали, выглядит она плачевно. Ее явно пытали. На лице виднеется глубокий порез, уже успевший слегка затянуться. Очки треснуты, едва держатся стеклами в оправе; одно неловкое движение, и острые грани вопьются прямо в глаза и веки. Из-под балахона сочится кровь, где-то на животе явно есть ранение, которое та пытается зажать ослабевшими тонкими руками. — Не умирай, пожалуйста. Я вернусь через пару минут, — шепчет он, убирая ласково прядь растрепанных волос с ее лица. Она, вероятно, его не видит из-за поломанных заляпанных очков и полутьмы помещения. Но Леви может разглядеть каждую черту. — Обещаешь? — Да. Он уходит, оставляя незнакомку истекать кровью. Он уходит, не зная, что не вернется. Что наверху его ждет засада из нескольких смертников, напичканных взрывчаткой. Что он вступит в неравную битву без победителей, сможет увести их подальше от входа в подвал, чтобы взрыв, который обязательно произойдет, не задел то место, где он оставил раненую пленницу. Все мысли в тот момент у него сходятся в одной точке, сжимаются до размеров атомов, и весь он концентрируется только лишь на том, как спасти девушку. У него, конечно, ничего не выходит. Когда его оглушает и отбрасывает ударной волной, Леви лишь надеется, что, наконец, умрет. Что жизнь его больше не продолжится, не придется открывать больше глаза и проживать очередной мучительный день. В военном госпитале он узнает, что все выжившие из того злосчастного дома эвакуированы. Списков нет, узнать о них возможности тоже нет. Не тот уровень доступа. Но, глядя на снимки с места событий, видя, как здание сложилось под действием взрыва, Леви понимает: выживших, скорее всего, нет. А милая медицинская сестра лишь подслащивает пилюлю, не желая ранить солдата еще больше. Хан. Хан. Хан. Хан. Хан. Хан. Хан. Хан. Хан. Эта мантра в голове хрипит заезженной пластинкой много лет. Также, как и ее образ преследует во снах призраком прошлого. Эта печать сожаления на его душе — последняя. Вскоре после той миссии его комиссуют, отправляя обратно на родину зализывать раны и залечивать травмы, нанесенные чужой войной. Леви не улавливает ни единого слова лекции и больше не поднимает взгляд на нее, словно боится вновь столкнуться со своим ночным кошмаром. Внутри него поселяется странное чувство, которое сложно идентифицировать или дать ему какое-то определение. Счастье? Едва ли он способен его ощущать после стольких лет эмоциональной закрытости и попытки подавлять абсолютно все свои эмоции. Облегчение? Больше похоже на правду. Оттого, что хоть какое-то свое обещание он сдерживает. Звонок, оглашающий перерыв, заставляет Леви подскочить на месте и вылететь из аудитории вместе с Хисторией, теряясь в толпе студентов. Она тянет его в какой-то отдаленный угол коридора, усаживается на подоконник и тянет ему бутылку воды. Улыбается уголками губ слишком мягко и нежно, что вводит мужчину в ступор. Ему такие жесты непривычны, от него люди бегут табунами. Но воду он все же принимает, жадно выпивая почти всю бутылку. В нем будто та самая пустыня поселяется, суховеи дерут глаза, а в горле можно явственно ощутить песчинки. — Все точно в порядке? — Абсолютно, — бросает он чуть более резко. Она больше не предпринимает попыток лезть к своему телохранителю, а он больше не дает своему контролю лопнуть. Отдышавшись и очистив голову от всех мыслей, Леви берет себя в руки, не позволяя больше ничему выбивать его из колеи. И, возвращаясь на продолжение лекции-пытки, он уже не отводит взгляд от карих глаз, скрытых за толстыми стеклами очков. Он смотрит, будто видит впервые, прокручивая в голове не события трехлетней давности, а вчерашний инцидент на мосту, где он ловит ее на руки, лишь чтобы услышать, что она его не помнит. Замечательно. Отшибло ли ей мозги взрывом, или она просто придуривается, Леви совершенно не хочется выяснять. Его совесть, наконец, успокаивается, и этого вполне достаточно, чтобы прекратить мусолить эти болезненные воспоминания, чтобы перестать погружаться в них, словно в соленое море без акваланга. Они ведь засасывают его. Леви не может перестать винить себя в смертях, которые его окружают с самого юношества, а гибель этой журналистки была, кажется, просто последним гвоздем в крышке его гроба. Спусковым крючком, запускающим новый цикл самобичевания, из которого он так и не выбирается. Потому что не может перестать видеть во снах трупы товарищей и просто людей, которые распрощались с жизнью из-за него. Эта Ханджи, даже в мыслях ее имя звучит непривычно и инородно, лишь вишенка на торте, восседает на горе этих мертвецов, что день за днем отравляют его ночи, стоит прикрыть глаза. И никакие таблетки и микстуры его не спасают, никакая терапия, разговоры по душам и прочая херня, которой его пичкают на реабилитации. Иногда, думается ему, что только доза свинца промеж глаз может стать единственным верным средством спасения. Эта мысль порой гуляет по его голове свободно, слишком свободно для человека, который и правда хранит дома оружие, но Леви просто знает, что никогда на этот шаг не пойдет. Пусть его мучения продлятся до скончания веков и приведут его по красной ковровой дорожке прямо в ад, пусть он убьет еще столько же людей, пусть ввяжется в еще одну войну, но свою жизнь он отнять не сможет. В память о людях, которые сделали все, чтобы подарить ему нормальное существование. Которые в эту самую жизнь, если ее можно таковой назвать, вложили смысл. Из-за их могил, о которых некому позаботиться, из-за памяти, которую в этом мире хранит лишь Аккерман, он будет жить. Из мыслей его выводит толчок в бок от его соседки Хистории, которая заинтересованно слушает лектора, не отрывая взгляда. Она толкает не больно и незаметно, но этого хватает, чтобы Леви пришел в чувство и сосредоточился. Он где-то на периферии сознания улавливает слова и жалеет об этом тут же. — Последняя моя полевая работка была в Афганистане, но об этом я расскажу как-нибудь в другой раз, — она указывает пальцем на кусочек газеты на стене, и Леви щурится, чтобы разглядеть надпись. «Три дня пыток». Порезы на лице, глубокая рана на животе. Это лишь то, что он помнит, смог засвидетельствовать сам, запечатлеть в памяти. Что еще с ней творили семьдесят два часа? Ради чего это делали? Какой такой информацией эта Зое обладала, чтобы террористы держали ее так долго и прикладывали столько усилий для выуживания этой самой информации? Данный факт потрясает, и мужчина лишь сглатывает неприятный ком в горле. Ему одновременно хочется поговорить с этой чокнутой, которая засмеялась за два часа столько раз, сколько сам Леви не смеялся за всю жизнь. С другой стороны, от нее хочется скрыться незамедлительно. От ее изучающего пристального взгляда, который больше похож на острые лезвия клинков. Она вызывает слишком много чувств, дергает за какие-то ниточки души, сама того не ведая, которые должны быть навсегда оставлены в покое. Профессор Зое — призрак прошлого, а все нормальные люди их боятся. Бегут от них, ноги уносят так быстро, как только могут. Хистория же тянет его в пасть к дьяволу. Они становятся за толпой студентов, желающих задать пару вопросов и выразить благодарность. Когда очередь доходит до них, Леви обнаруживает, что они остаются почти одни в этом помещении, в котором внезапно становится слишком душно и жарко. — Профессор, меня зовут Криста Ленц, я хотела сказать, что ваша лекция великолепна. Меня так увлекает военная журналистика, я поступила сюда из-за этого и потому что знала, что курс будете читать вы! Вот как, его подопечная — фанатик. Это станет огромной занозой в заднице, новой проблемой, которую ему заранее не хочется решать. Как и не хочется слушать диалог этих двух, поэтому Леви лишь скользит глазами по стене, пытаясь найти тот кусок газеты, на который она указывала во время лекции. Слова сливаются в единую массу, и вычленить что-то становится просто невозможно, хоть он и щурится даже. — А ваше имя? — его опять одергивает Хистория, потому что он слишком задумывается. — Леви Аккерман, — глухо отзывается он, все еще не глядя на нее. — Ну вот, уже не таинственный незнакомец. Она улыбается так широко, что даже у него скулы сводит. Это слишком раздражает, хочется стереть это с ее лица, на федеральном уровне запретить быть такой радостной в его присутствии. Потому что это ломает все нормы Леви. Идет вразрез с его привычным поведением, с тем, как он привык существовать. Ханджи лишь смеется им вслед, когда Хистория утаскивает его в коридор, а затем, наконец, на свежий воздух. Они бредут тихими улочками к машине совершенно одни и в полной тишине, что вполне устраивает Леви. Он не теряет бдительности, несмотря на всю ту эмоциональную мясорубку, через которую проходит в последние два часа, которые кажутся ему просто бесконечностью. Минуты замедляют свой ход, а ее голос ощущается раскаленной лавой в ушах. В голове до сих пор звенит, как после взрыва, и это тоже ее вина. Ему так нестерпимо хочется покурить, что, когда они достигают машины, он просит разрешения Хистории, на что та лишь кивает в ответ. Едкий дым, горький, с привкусом ментола проникает в легкие, даруя долгожданный покой его душе. Единственное средство наравне с виски и приближающейся опасностью, которое может привести его в чувство. — Вы ведь знакомы? — роняет девушка, косясь на него. Леви выдыхает, не желая отвечать. Ему выворачивать душу не хочется ни перед кем, тем более не перед его работой. Мисс Райсс может тепло улыбаться и вести себя приветливо, но он ни на секунду не упустит из головы мысль, что он все время находится при исполнении. — Ладно, не отвечай. Это стало понятно, когда она сказала про Афганистан, а ты дернулся так, что парта пошатнулась. Дверца машины распахивается перед ней слишком резко, и она морщится, прежде чем приземляется на заднее сидение. Леви тоже хмурится в ответ, захлопывая дверь так, что у любого добросовестного владельца автомобиля волосы бы дыбом встали. Но это не его старенький форд, поэтому ему все равно. Передавая свою подопечную и отправляясь домой, Аккерман думает лишь о том, что хочет уснуть на целых двенадцать часов и не видеть ни одного чертового сна. Но под его веками — знакомый образ. Запах специй и жасмина в носу, свист пуль в ушах. Пронзительный взгляд карих глаз, пожирающий изнутри. Хан. Хан. Хан. Хан. Хан. Хан. Хан. Хан. Хан. Ханджи.