Часть 1

Купальская ночь начиналась как обычно — с уговоров. — Ну, Ярин, не ломайся ты, — ныла Дарина, вертя в руках ленту для венка. — Раз в году же праздник, ну! — Не хочу. Мне лень. Да и трава сырая. — Трава сырая!.. Ты как бабка наша. Вот серьёзно, Яринка. Вся деревня уже у реки, а ты тут сидишь и гладишь сорочку! — Я глажу не сорочку. Я глажу покой своей души, — Ярина потянулась на лавке, положив ноги на косяк окна. — И знаешь, Даринка, что я тебе скажу? Я не верю в твоего суженого. — А он в тебя верит! Ты видела, как Славко на тебя глядел? Он тебя и вытащит! — Пусть попробует, — пробормотала Ярина, не открывая глаз. — Я его в костёр брошу первой. — Ты просто боишься, — подала голос третья, Маринка. Она только что вернулась с плетения венков, в руках — охапка душицы и лопухов. — Боишься, что венок поплывёт — а никто не выловит. — Или выловит, да не тот, — вставила Дарина. — А что? Мы с Маринкой мечтаем о любви, а ты вечно с ухмылкой. — Потому что у вас любовь — как в песнях: чтоб свёл с ума, украл и в рай унёс. А у меня — холодная голова и ноги в шерстяных носках. — Ну так сними носки и пошли! — Дарина рассмеялась, схватила Ярину за руку и дёрнула с лавки. — Костры без нас зажгут! — Так и сожгут, — проворчала та, но не особо сопротивлялась. Она надела ту же вышиванку, что и в прошлом году. Волосы не заплетала — просто стянула лентой. Венок плести не стала. Взяла с собой корзинку на случай, если по пути попадётся что интересное — она собирала травы. Травы не верили в сказки, они просто росли. Когда вышли на тропу, небо уже светилось багрянцем. На горизонте дрожало пламя — разгорались купальские костры. — Ну что, девоньки, в последний раз девоньки? — крикнул кто-то у реки. — А ты, Митька, в последний раз парнишка? — отозвалась Маринка. Все смеялись, искрились, как искры над огнём. Было в этом что-то общее, древнее, тёплое. Но Ярина всё равно чувствовала себя чуть в стороне. Она не злилась — просто наблюдала. Девки с визгами бегали по берегу, поливали друг друга водой. Кто-то пел. Кто-то прыгал. Кто-то целовался в кустах. У каждого — своя купальская ночь. А у неё? Она стояла у костра, чувствовала, как жара касается кожи. В этот момент ей стало немного жаль себя — не в смысле "никто не любит", а будто в ней чего-то не хватало. Как будто она была слишком настоящая для этого вечера. И тогда — как бы в шутку — она повернулась к лесу и пошла. Не к девкам, не к парням, не к хороводам — к воде. Там, где тишина. II. У реки было почти пусто. Все ещё плясали у костров — там свет, там смех, там песни. А здесь — только речная темнота и лёгкий дым от берестяных факелов, да редкий шелест, будто кто-то пробежал по поверхности воды босыми ступнями. Ярина подошла ближе. Тёплая трава щекотала ноги. Где-то в камышах крякала сонная утка. Ночь дышала запахом гари и душицы. "Купальская ночь", — подумала она. — "Праздник любви, огня и чуда". И усмехнулась. В детстве она его обожала. Прыгала через костры, гадала на суженого, с серьёзнейшим видом слушала шёпот венка на воде. Тогда всё казалось возможным. А теперь — нет. Она выросла. Стала крепче, осторожнее. Внутри появилась какая-то... защита. От глупости. От пустых надежд. От того, чего в жизни, по большому счёту, не бывает. И всё же — пришла. Почему? Она не знала. Наверное, потому что в ней всё ещё жила та самая маленькая Ярина. Которая всё равно, несмотря ни на что, каждый год в Купальскую ночь ждала... хоть чего-то. Хоть намёка на волшебство. Хоть искры. Она присела у воды. Руками провела по траве, почувствовав, какие из растений холодные, какие — тёплые. Какие тянутся вверх, а какие — будто стремятся вниз, в землю, в корни. Так в её руках оказались зверобой, полынь, кусочек сухого тысячелистника и маленькая веточка папоротника — не того, что цветёт, нет (цветущего никто не видел), но словно из той же семьи. С этими травами Ярина сплела венок. Неосознанно. Просто пальцы сами закрутили стебли, как будто знали, что делать. Венок вышел простым, но странным: он пах не летом, а чем-то пограничным — будто сны, которые помнишь, только пока не моргнёшь. Она подошла к кромке воды. — Ну что ж, — сказала вполголоса, — плыви, если захочешь. И положила венок на воду. Он не поплыл. Он стоял, покачиваясь, будто его держала невидимая рука. *** Купальская ночь пахла полынью, дымом и чем-то... древним. Не сказочным — старым. Слишком настоящим, чтобы быть красивым. Ярина стояла у самой воды, босая, с венком из папоротника и зверобоя. Не из берёзовых листьев, не из лилии, как делали другие девки — у неё руки сами потянулись к травам, что цветут на границе сна и света. Её венок не плыл — он стоял на месте, будто кто-то удерживал его в кружеве речной ряби. И тогда он вышел. Сначала она подумала, что это просто парень. Высокий, незнакомый, с глазами, в которых отражались и костры, и звёзды, и что-то ещё — что-то, от чего хотелось отвести взгляд, но не получалось. У него на волосах лежала пыльца света, и даже в ночной тьме казалось, что он освещён изнутри. — Ты не бросила венок, — сказал он тихо. — Почему? — Он сам остался, — ответила Ярина, не зная, откуда в голосе столько спокойствия. — Наверное, не хочет плыть. Он улыбнулся, и в этой улыбке не было ни мальчишеской бравады, ни заигрывания — только странная нежность, будто он знал её тысячу лет. — Не хочет. И ты тоже не хочешь. — Чего? — Уплывать. Слова были странными, не по-деревенски точными, будто он говорил с ней сквозь века. Костры трещали позади. Девки смеялись, мальцы прыгали через пламя. Мир жил, кричал, горел — а тут, у воды, стояла тишина. Как в полдень, когда солнце замирает на самой высокой точке. Он подошёл ближе. Не дотронулся — но стало жарко. Как в июле, когда воздух дрожит над землёй. — Я ждал эту ночь, — прошептал он. — Только эту. — Почему? Он посмотрел ей прямо в глаза. — Потому что ты — моя избранная. Только тогда Ярина поняла, что цветы у её ног засохли. Не от ветра, не от воды — от жара. — Кто ты?.. — выдохнула она, едва слышно. Он склонил голову, и ночь чуть дрогнула, как если бы само небо прислушалось. — Зови меня, как хочешь. Но старшие зовут меня Даждьбогом. И я пришёл за тобой. III. Ярина не знала, сколько стояла так — с глазами в глаза, с дыханием, которое будто не ей принадлежало. Мир вокруг стал зыбким, как речная гладь. — И что теперь? — спросила она, не узнавая своего голоса. Он звучал... по-другому. Тише. Глубже. Словно внутри неё кто-то проснулся, кто-то древний, забытый, но всё ещё живой. Он не ответил сразу. Просто посмотрел на неё — так, как не смотрел никто. Не влюблённо, не жадно. Как на что-то своё. Как на свою весну после долгой зимы. — Теперь ты должна решить, — сказал он наконец. — Остаться. Или… вспомнить. — Вспомнить? — Себя. Она хотела спросить ещё, но в тот миг вокруг раздался взрыв смеха — кто-то прыгнул в воду, визжа от холода. Мир снова ворвался в неё — огни, песни, жизнь. Она моргнула. И он исчез. Как будто и не было. Только венок остался на воде — а теперь он плыл. Медленно, ровно, по течению, как и должно быть. Ярина смотрела ему вслед. Потом развернулась и пошла обратно, босая, с травами в ладони, с огнём в сердце, которого не было ещё минуту назад. И небо над ней — было странно светлым.