небесная агония

      Каждое утро Маомао начинается с вида неприлично дорогого балдахина, свисающего с деревянных небес. Тяжёлый алый шёлк, должно быть, стоит как несколько жизней Маомао.              Эта мысль уже не веселит её как прежде: нет ничего удивительного в том, что золотая клетка оценивается дороже воробья, запертого в ней.              Какой дурак посадит воробья в золотую клетку?              К сожалению, Маомао знает ответ.              Она лениво потягивается. Кости хрустят, как истлевший костёр, — и неудивительно, после фейерверков, отгремевших ночью. В напоминание на внутренней стороне бедра застыла белая корка.              Бархатные тапочки заботливо выставлены так, чтобы уберечь её ноги от встречи с полом. Надо бы поблагодарить служанку, которая непостижимым образом кладёт их на нужное место. А ещё ту служанку, что сохраняет в комнате дыхание поздней весны, несмотря на стужу за окном. Жаль, Маомао не помнит их имён.              Маомао вздрагивает, нечаянно столкнувшись с зеркалом. Всё никак не привыкнет к этому подарку. Хотя, правильнее сказать, к издевательству. Потому что в нём она видит не себя, а воспоминание из детства, отрезающее мизинец младенцу. Генетика — злопамятная стерва.              Вместо глаз у неё две морозные пустоши. Они равнодушно упускают из виду дорогие одежды и растрёпанные волосы. Они останавливаются только на шее, украшенной фиолетовыми засосами и следами от зубов. Замена всех драгоценных ожерелий вместе взятых.              Она почёсывает свой впалый живот, когда в дверь осторожно стучат.              — Да? — хрипит Маомао и тут же старается прочистить горло. Не хочет никого пугать голосом умирающей старухи.              — Госпожа, — из-за двери показывается безымянная коренастая девушка, — хотела Вам напомнить о том...              — Я бы приняла ванну, — перебивает её Маомао, кутаясь в спальный халат. Ей совсем не хочется знать что угодно, если об этом нужно помнить.              — Как скажете! Всё будет готово через несколько мгновений, — тараторит девушка и скрывается в чреве коридоров.              Маомао не нужны все эти слуги. Они как лишние конечности с собственной волей. Вот бы ампутировать их разом.              Вместо этого Маомао послушно бредёт в сторону ванной комнаты.              Ванна вырезана из белого камня и отполирована так, что Маомао жмурится от её жизнерадостных бликов. Вода идеальная: чуть теплее крови, текущей по венам Маомао.              Чьи-то руки бережно обтирают её острые плечи, а затем замирают над шеей с красноречивыми посланиями. С неё уже давным-давно смылся весь уличный загар, так что синяки чернеют беззвёздными ночами.              Над облаками пара возвышается тонюсенький голосок — даже мышь пищит громче:              — Госпожа, всё же считаю нужным напомнить, что сегодня состоится свадьба...              Кого-то с кем-то, ну конечно.              —...и вы сопровождаете Господина...              Ещё один совершенно очевидный факт. В черепной коробке Маомао пока теплится мозг. Она рассеянно улыбается от этого осознания.              Служанка воспринимает её улыбку услужливо неверно:              — Рада, что Вы так воодушевлены. Если не возражаете, то после завтрака начнём примерку платьев.              Маомао без воодушевления ковыряется в утиной вырезке. В ней нет ничего интригующего: дегустатор ядов уже всё проверил. Кажется донельзя нелепым, что у Маомао есть личный дегустатор — проще представить, как небо меняется местом с землёй. Тем не менее традиции есть традиции. И всем абсолютно плевать, что из-за этих самых традиций оборвались жизни трёх предыдущих слуг.              О том, сколько на неё было совершено покушений, Маомао предпочитает не помнить. Хотя, если разбираться, всё в этом дворце — живое напоминание; от бессчётного количества стражников до витиеватых решёток на окнах.              Она оставляет мясо практически не тронутым и без особой надежды просит вина.              — Простите, не положено — личное распоряжение Господина.              Из личных распоряжений Господина можно уже создавать отдельный свод законов для Маомао — больше воспрещающих, нежели дозволяющих. И почти все из них донельзя бестолковые. Например, как этот: в чём смысл запрещать пить вино, если он прекрасно знает, что Маомао от него не опьянеет?              Некоторые запреты и вовсе возмутительны. Например, список трав, с которыми Маомао может работать в свободное время. Он звучит как дурацкая шутка: у шарлатана больше ингредиентов даже в самые «голодные» дни. Всё оттого, что многие ингредиенты в руках Маомао могут стать эффективным средством для прерывания беременности, а для местных обитателей эта перспектива — хуже смерти самой Маомао.              Когда-нибудь все поймут, что её тело попросту неспособно выносить небесное дитя. Пока что один несчастный выкидыш на четвёртом месяце кажется им досадной неурядицей, чем-то вроде проливного ливня в солнечный день.              Если бы в Маомао остались какие-то чувства, она бы с содроганием вспомнила, как её Господин отреагировал на эту новость.              Но сейчас в голове — лишь дым после фейерверка.              Её только отмыли от крови и дали опиум — совсем немного, только чтобы облегчить боль (никто не услышал, что Маомао не чувствует боли). Она лежит на кровати, пялится в осточертевший балдахин цвета её нерождённого ребёнка и что-то мычит под нос. Быть может, это колыбельная для воспарившей души? Если душа вообще может существовать в этом жестоком мире.              — Как ты?              Она не слышит, как Джинши опускается на кровать. Не видит, как страдальчески он горбится. Не улавливает, как тяжело он вздыхает. В общем, опиум действует, и действует хорошо.              С её губ срывается что-то нечленораздельное: она даже не пытается разобраться, что именно. Отворачивается к стене и закрывает глаза.              — Я могу чем-то помочь?              Ещё один вопрос к пустоте, не к Маомао. Она вторит могильной тишине.              — Почему ты не смотришь на меня?              Идиотский вопрос.              — Что-то скрываешь?              Хотя нет, в сравнении с этим, предыдущий уже кажется гениальным.              — Да поговори же со мной! — звучит как приказ. Благо, приказ не младшего брата императора, а так, капризного мальчишки.              — О чём?              Его злит равнодушный голос Маомао.              — Ах, так, по-твоему, нам не о чем разговаривать? — Он распаляется. — Ну конечно, как я мог забыть, тебе же на всё плевать. И на этого ребёнка тоже было плевать. Он просто не выдержал твоего безразличия. Должно быть, только я в силах его выдерживать.              Маомао даже не пытается прервать. Пусть выговорится.              — Да чёрт возьми, посмотри на меня! — Джинши с силой переворачивает её на спину. Тело немного пружинит на жёстком матрасе.              Она смотрит на его подбородок, такой острый, что способен разрезать чьё-нибудь сердце.              — Надо же, тебе действительно всё равно! — От негодования у него дёргается нижнее веко. — Всё в этом твоём взгляде. Ты даже на дождевых червей смотришь с большим интересом.              Он закрывает глаза — огромные обсидиановые кристаллы — и судорожно выдыхает.              — Маомао, я ведь... я ведь люблю этот взгляд... зачем же ты... просто зачем...              Ещё немного и он заплачет. Кажется, настолько плохо ему было только при расставании с родной матерью.              И ей становится по-настоящему жаль Джинши. Она тянется своей ослабшей рукой к его щеке в надежде забрать хотя бы часть той боли.              Но Маомао не суждено утешать.              Его рука опережает: длинные фаланги сдавливают хрупкую шею. Стальная хватка — ещё одно излюбленное украшение. Вместе с воздухом Джинши хочет выдавить из Маомао хоть капельку любви.              Маомао уже не чувствует себя глупой и нелепой, как при первом удушье. В какой-то степени она привыкла к его играм с асфиксией.              Рот открывается сам по себе, как бы зазывает. Его язык проталкивает в неё тот, другой эфир, которым дышат посланники небес. Это дорогие благовония, запахи диковинных цветов, ароматы чистоты и невинности.              Джинши пьянеет от власти. Власть для Джинши со вкусом слюны девушки, безразличной к его ухаживаниям.              Он отстраняется — его только что не трясёт от возбуждения. Пальцы путаются в завязках её халата и разрывают их, даже не пытаясь разобраться. Эти прекрасные руки так любят уничтожать прекрасное, словно опасаются конкуренции.              Чёрные-чёрные глаза лихорадочно осматривают обнажённое тело. Оно не успело привыкнуть к материнству. Тонкие губы впиваются в набухшую грудь, жадно припадают к потемневшему соску. В живот упирается пульсирующий член. Он вздымается и вздрагивает от носящегося по нему потоку крови.              Маомао не отбивается, не кричит, не умоляет о пощаде. Всё бесполезно, такое могло бы сработать на обычных людях. Но люди не бывают такими, его жестокость — божественная.              Он с силой разводит её бедра в стороны и даже не раздевается целиком, прежде чем войти. Маомао почти не чувствует его грубых толчков: это слабое тело будто бы больше не принадлежит ей. Теперь оно сделано из соломы или из глины, или из чего-нибудь ещё более бесчувственного.              Да, пожалуй, опиум все ещё работает.              Она поднимается всё выше, проходит сквозь тяжёлый балдахин, ненадолго задерживается у деревянного потолка. Её совсем чуть-чуть смущает, с какой яростью Джинши берёт ту несчастную девушку, распластавшуюся под его весом. Но сейчас это совсем не касается Маомао. Пусть немного помучает беднягу, возможно, так ему станет легче.              Пахнет травами и бульоном. Маомао уже внутри своей пристройки, жалкой лачуги, продуваемой всеми ветрами. Сейчас она заправит футон и пойдёт в лавку. Наверняка, старик уже там, вовсю трудится.              Жемчужные зубы вонзаются в её ключицу, точно готовятся выгрызть саму кость.              Или может, зайти ненадолго к сёстрам в Медяной дом? Они так давно не виделись, наверняка не узнают её с первого взгляда.              Ноги на инстинктивном уровне прижимаются к его тазу. Член теперь едва ли не касается сердца.              А, да, и ещё тот маленький мальчик, что живёт с ней. Какое у него имя? Маомао не помнит. Она помнит, что часть его детского тела забавно неподвижна, но ему как будто бы всё равно на этот недуг. И ещё он любит её поддразнивать так, чтобы получить костяшками по лбу.              «Ай-ай, ну зачем же так больно, сестрица?!»              Так как же его звали?..              Маомао никак не может вспомнить. Его имя ускользает, как проворная рыбёшка. Она хмурится, пытается выловить его из омута памяти, сжимает руки на широких плечах Джинши и тихо стонет от негодования.              Она чувствует внутри себя пустоту. Открывает глаза: Джинши покинул и её тело, и её комнату. Пальцы Маомао предательски дрожат, когда она трогает себя между ног. Теперь по ним стекает розоватая жидкость — его сперма вперемешку с её кровью.              Надо бы попросить ещё опиума.              Воспоминание сгорает в бледно-розовом огне платья.              — Я не буду его надевать, — отрезает Маомао. Её до сих пор мутит от розового цвета.              — Но Господин сказал... — начинает долговязая фрейлина в полупрозрачной шали.              — Я сказала — «нет». — Маомао не собирается дослушивать.              Что-то в её взгляде пугает прислугу. Затяжная пауза, и вот перед ней уже ворох нарядов, каких угодно цветов. Только не розового, нет.              Дымки, сатины, шелка, парчи затягивают её в водоворот из кричащей роскоши. Маомао превращается в послушную куклу. Воодушевлённые слуги носятся вокруг, наряжая её в платья, которые она даже не в состоянии как следует рассмотреть.              Они часто перешёптываются между собой, ненавязчиво, шелестом незрелых листьев. Чаще всего о ней, и, конечно же, с придыханием. О том, какая Маомао недосягаемая, точно нимфа из древних легенд. О том, как раскрывается её красота, точно лотос в ночи. О том, как ей идёт печаль, точно...              Ей идёт печаль?!              Если бы только услужливые недоумки знали, чего стоит Маомао эта печаль. От самой Маомао возможно только печаль теперь и есть. И лучше бы ей переломали все кости, но сохранили всё то, что внутри. Всё, кроме печали.              Платье подобрано. Тёмно-лиловое, как тихие летние сумерки. Оно расшито серебристыми мотыльками, подпоясано бирюзовой лентой из шёлка и дополнено невесомой шалью.              Вокруг одни возбуждённые вздохи при виде супруги Лунного принца. Маомао с трудом отождествляет себя с этой ролью и неловко улыбается.              Наступает очередь макияжа. Синяки под глазами, синяки на шее — теперь все секреты надежно спрятаны под вуалью белил. Брови выщипывают до тонюсеньких ниточек, глаза подводят бордовой тушью, губы окрашивают в цвет вишни, на лбу рисуют два нежных лепестка.              Лучше бы Маомао не видеть себя такой.              Из её волос, похожих на ссохшиеся водоросли, сооружают сложную причёску, напичканную шиньонами, гребнями и шпильками. Невесомая голова Маомао заметно тяжелеет.              На шее легкомысленно позвякивают сапфировые бусы.              Все эти бессмысленные и беспощадные приготовления отнимают едва ли не больше времени, чем само торжество.              Напоследок на её плечи накидывают очередной бесстыдно роскошный подарок принца — полушубок из лисьего меха. Она пока помнит, как впервые усмехнулась тому, что мех именно лисий. Было бы ещё лучше, если бы полушубок сделали из кожи того урода с моноклем.              Зачем же ей такое помпезное утепление? После короткого разговора с фрейлинами Маомао не без труда удерживает мысль о том, что на улице — середина февраля во всей ледяной красе.              Благо, трястись в повозке совсем недолго: праздник проходит где-то в черте города. Хотя даже время бессовестно ускользает из-под коротких пальцев Маомао.              Джинши прибудет отдельно: у него какие-то важные дела в Нефритовом дворце. От этой новости ни холодно ни жарко.              Она едет в одиночестве, если не брать в расчёт стражника, забившегося в противоположный угол. Маомао понимает его. От неё исходит аура лунной ревности. Мужчины всегда старательно отводят взгляд в страхе навлечь на себя праведный гнев небес.              У ворот уже стоит знакомая повозка, покрытая тёмной глазурью — интересно, сидеть внутри неё так же безразлично?              — Ты опоздала. — Он недовольно вздыхает.              Безупречен, как и всегда.              Благо, Маомао всегда может спокойно смотреть на его единственное несовершенство — тонкий шрам на щеке. К нему она и обращается:              — Прошу прощения, Господин Джин...              Он резко берёт её за левую руку, укрытую шёлковой митенкой.              — Я же просил, чтобы больше ты меня так не называла.              Маомао уже давным-давно запуталась в его именах. У неё язык не повернётся хоть раз назвать его по-настоящему. Кажется, он это понимает и заискивающе улыбается — шрам застревает в ямочке.              — Ты очень красивая.              Так звучит последняя реплика, предназначенная Маомао на этом празднике. Джинши очень быстро погружается в пёстрые наряды знати, расплывается в них своей дымчатой улыбкой, а затем и вовсе сливается с шумной толпой.              Маомао лавирует между разговорами о невинной ерунде и глупенькими ужимками. Как чудесно, что большего от неё и не требуется: знай себе улыбайся, как последняя идиотка, да иногда жалуйся на пыль под ногами. Её здесь ничего не касается — пусть совершенно идеальный супруг сам разбирается в политическом дерьме, а Маомао, может быть, мило похихикает после.              Вино здесь, хоть и очевидно дорогое, но всё же недостаточно насыщенное. Или же Маомао просто позабыла его вкус. В ротовой полости гремит салют, а затем рассыпается на мириады колючих звёздочек. Лицо непроизвольно кривится, но она всё же пропускает ещё пару бокалов.              Впервые Маомао замечает невесту, когда вся процессия направляется под открытое небо, достаточно потемневшее для долгожданных фейерверков. Юная девушка в пышном красном платье, кажется, сама вот-вот вспыхнет ослепительными всполохами. Счастливая, она абсолютно счастливая. Дальше смотреть на неё становится попросту противно.              Сад пропах порохом. Гости постепенно сбиваются в кучки. Маомао стоит одна, задрав утяжелённую голову в небеса, перенявшие цвет знакомой радужки.              Первая вспышка света разрезает сумрак, а рядом с Маомао уже возвышается Лунный принц. Она старательно не смотрит в его сторону, будто бы увлечённая цветастыми огнями. Озябшие пальцы поглаживают тыльную сторону её ладони.              В небе полыхают пожары. Зелёные, синие, красные и жёлтые костры рассыпаются на безумные драгоценности под оглушительные залпы. Один за другим, они и не думают останавливаться, точно хотят на самом деле спалить небожителей дотла.              К горлу Маомао подкатывает ком — хоть бы ему не разорваться на сотню искр. Ведь в её жизни тоже была такая же пышная свадьба, она тоже была в таком же красивом красном платье, а в небе горели такие же огненные фейерверки.              Жаль, что ожившие грёзы — что тогда, что сейчас — так быстро тлеют в похоронном сизом дыму.              Небо лишается радужных украшений и стыдится своей наготы. Сквозь мглистую вуаль уже просвечиваются части его бесконечного чёрного тела.              Вслед за отшумевшими огнями прекращают шуметь и гости. Они постепенно разбредаются, пусть и не так быстро, как это делают разноцветные искры.              Обратно Маомао едет в одной повозке с Джинши. Он сидит так близко, как только может: прикусывает мочку её уха, поглаживает выбеленную шею и шепчет какую-то очаровательную дребедень. И хотя Маомао понимает, как пройдёт сегодняшняя ночь, её мысли уносятся в неизвестные дали. Куда-то за горизонт, где попадали праздничные огоньки.              — Зайди в комнату, когда я позову, хорошо? — шепчет Маомао, и её глаза на мгновение вспыхивают позабытым блеском. — Хочу устроить... сюрприз.              Она не уточняет, кому предназначен сюрприз, но, кажется, Джинши слишком возбуждён, чтобы думать об этом. Он очарован её мимолетным светом и послушно ждёт за дверью. Хороший павлин.              Её рука волнительно шарится по матрасу, перетянутому шёлком. Несколько лучей выпадает с ресниц, стоит мокрым от пота пальцам встретиться с запрятанным бутыльком. В темноте комнаты он сверкает как заветное сокровище. Лучший подарок от западных друзей.              Мутноватая жидкость в нём представляется Маомао местным божеством. Возможно, она даже прекраснее её супруга.              При виде этого флакончика, миленького маленького пузырёчка, мозги Маомао превращаются в кашу. Гречневую, на которую у неё аллергия.              Она осторожно снимает пробку — едва уловимый «чпок» слышится неотгремевшим фейерверком.              Маомао достаёт из-за матраса один из первых даров Джинши — платок из чистейшего хлопка. Его ослепительная белизна померкла со временем, но Маомао уже давно не сожалеет о порче дорогих вещей.              Ей нужно совсем немного. Капелька. Полкапельки.              Никто ведь не виноват в том, что лучшее, что может предложить ей этот убогий мир — секс под опиумом.              Вообще-то Маомао чертовски хорошо держит себя в руках. Хотя будь её воля, весь дворец утонул бы в маках. Нераскрывшихся, девственных, погибших слишком рано.              Но ей правда не нужно много. Всё под контролем.              Ткань покорно впитывает в себя назревающий праздник. Следом Маомао утыкается носом в её складки, ищет в ней своё счастье, как слепой детёныш ищет материнское молоко.              Теперь её очередь впитывать. Горький дурманящий аромат обжигает слизистую.              — Всё в порядке? — Голос Джинши будто бы открывает дверь.              Маомао одним движением прячет свои подарочки за аккуратным надрезом в матрасе. Чудеса ловкости опиатов.              Она сидит перед ним на коленях.              — Не могу... не могу справиться с завязками, Господин. — Глупенькая улыбка неравномерно расползается по её вишнёвым губам.              Джинши снисходительно улыбается в ответ. Как он может злиться, когда его Маомао так светится?              Её непосредственность пленяет. Надо будет попросить фрейлин в следующий раз раздевать её догола, не останавливаясь на платье с тысячью застёжек. В конце концов, даже лёгкий халат может стать оковами.              Струящийся шёлк бесшумно падает на пол. Маомао не может проследить, кто из них двоих первым оказался полностью обнажён.              В теле только назревает истома — мышцы становятся мягче и податливее. Из Маомао сейчас будто бы можно слепить что угодно.              И она лепит — куртизанку-отличницу, выучившую все уроки принцесс из квартала удовольствий. Девушку, способную доставить неземное блаженство. Проводницу к экстазу.              Её пальцы едва могут обхватить тяжёлый от возбуждения член. Ох, он выглядит как произведение искусства, такой же совершенный, как и его владелец. Расписанный голубыми венами, как фарфоровое изваяние, и маняще тёмный, как первая любовь.              Правда, Маомао не знает, что такое любовь. Зато она отлично знает, как взять в рот этот огромный член, по которому можно преподавать анатомию.              Она начинает с головки: сжимает её пока ещё окрашенными губами, топит в тёплой слюне, скользит по уретре. Предэякулят немного горчит — отголосок свадебного вина.              Маомао берёт глубже, размазывает помаду по всей длине вслед за слюной, выводит языком страстные послания. Джинши знает, пишет она просто замечательно.              По сознанию распространяется солоноватый привкус с примесью благовоний.              Её голова вновь невесомая, вот-вот взлетит, как бумажный фонарик. Нет, нужно задержаться здесь, с ним. Зацепить это мгновение. Зацепиться за его член.              Она отчаянно присасывается к нему и проталкивает так глубоко, как не рисуют в учебниках для будущих жён.              Вот оно, взросление в квартале удовольствий — заняло всю её глотку.              Маомао даже не нужно дышать. Воздух переоценён, когда отсасываешь самому красивому принцу на свете.              Ему тесно, узко и хорошо — он довольно сжимает её волосы, жёсткие от клея.              Маомао поднимает на него взгляд. Она знает, она видела в зеркале, сейчас её зрачки — иголки, ими можно проткнуть насквозь.              Но Джинши этого не замечает. Он в неге. Глаза сомкнуты, рот приоткрыт.              Нельзя позволить ему так просто кончить.              Она отстраняется, толкает его на кровать — так легко, будто бы он не больше неё в два, а, быть может, и в три раза.              Она точно знает: если бы кто-то увидел Джинши таким, то в стране случилась бы революция. Маомао — защитница всеобщего благополучия.              Член заманчиво блестит от её слюны. Так блестит нож для разделки мяса.              Маомао очень маленькая, член очень большой, но она всё ещё доминирует. Это лучше, это проще, это безопаснее. Так никто ничего не порвёт.              Осторожно насаживается сверху, позволяя себе привыкнуть к его размерам. Из-под пушистых ресниц на неё глядит зверь, истосковавшийся по ласке. Ничего-ничего, из глиняного тела Маомао её можно выжать сколько угодно.              Бедра двигаются как бы сами по себе. Так рьяно, что в глазах смешиваются рельеф мускулатуры, широкая грудь и напряжённая шея. Его тело — обезумевший мельтешащий узор из алебастровых мышц и лунной кожи. Аккуратные соски маячат нераскрывшимися маками.              Маомао подпрыгивает на члене. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Принимает Джинши целиком, таким, какой он есть на самом деле. Вверх-вниз. Вверх-вниз. Вверх-вниз.              А на самом деле он — тот ещё тиран, но это не так уж и страшно. Маомао всё равно ничего не чувствует.              В ушах слышатся первые взрывы. Готовятся опиумные фейерверки. Ещё немного, и Маомао почувствует их жар на себе.              Она втягивает носом ушедший запах своей одержимости и распаляется ещё сильнее. Джинши придерживает её за тощую задницу, не веря собственному счастью. Он позволяет себе стонать, и этот стон — прекраснее трели любой из ныне живущих птиц.              И вот. Оно.              Тысячи тысяч иголок вонзаются в тело Маомао. Тысячи тысяч поцелуев прячут её задыхающееся сердце. Тысячи тысяч фейерверков разрываются на расстоянии вытянутой руки.              Она не в силах выдерживать такую эйфорию. Вся комната в разноцветных огнях. Маомао вся сжимается и стонет так, что голос хрипнет.              Это не оргазм, нет. Это что-то высшее, что-то над оргазмом. Фейерверк, который всё никак не закончится.              Джинши сияет пурпуром и перехватывает инициативу. Маомао не слышит его бешеного сердцебиения, не чувствует его фирменных грубых толчков. Она сейчас что-то вроде искры, повисшей над звёздами.              Он хватает её за ногу, и подминает под себя. Джинши такой тяжёлый, но опиум всё же тяжелее. Маомао продолжает тихо скулить. Теперь куда ни посмотри — отовсюду свисают волосы Джинши, будто она в какой-то жуткой темнице из оникса.              Впрочем, сейчас это — последнее, что может взволновать Маомао.              Джинши напряжён, просто чертовски напряжён. Его мышцы едва ли не рвут кожу. Его член едва ли не разрывает Маомао.              И тут матрас не справляется. Не может держать язык за зубами, пробалтывает маленький стеклянный секрет Маомао: пузырёк вываливается и звонко катится по полу.              Его мутные внутренности как бы говорят: «Всё тайное становится явным, какой бы гениальной травницей ты ни была в прошлой жизни».              Но Маомао этого не слышит. Зато слышит Джинши, пусть и не сразу разбирает суть тревожного послания.              Он мгновенно выходит из Маомао, тлеющей среди шелков. Ему действительно страшно — что, если это очередное покушение на его крошечную любовь?              Глаза, привыкшие к темноте, сразу же сталкиваются с источником перезвона.              — Что это? — Джинши зажимает пузырёк между пальцами.              Возбуждение мешает трезво мыслить, и всё же осознание ударяет под дых так, что Джинши едва не роняет пузырёк обратно на пол.              — Маомао, — как же редко он произносит это имя, — я спросил — что это?              Но Маомао здесь нет. Сейчас она — лужа под колёсами повозки или грязь на подошве ботинок, или чем там становятся отгремевшие салюты. Неважно, она — что угодно, кроме Маомао.              Её тело неподвижно, она что-то стонет себе под нос, слюна неторопливо стекает по подбородку. Взгляд направлен в невидимое поднебесье. Перед Джинши валяется бесчувственная кукла, не более.              — Чего тебе не хватает, Маомао?! — Его трясёт.              Джинши кричит, проклинает, бьётся в истерике. Он в отчаянии.              Ох, на самом деле, Джинши прекрасно знает, чего ей не хватает. Того, что он бессовестно отобрал однажды, как игрушку у ребёнка, а теперь никак не сможет вернуть — сковывают узы брака.              Он не хотел так. Он хотел просто и безболезненно решить хотя бы одну свою проблему. Маленькую темноволосую проблему.              Он и подумать не мог, чем это может обернуться. Чем это уже оборачивается на него глупой опиумной улыбкой.              — Госп...ди...Джин...ш-ш-ш... — На её довольных губах пузырятся звуки. Это полузмеиное «ш-ш-ш» будет ещё не раз слышаться ему в кошмарах.              Но она говорит о нём. Об этом выдуманном имени, за которым не осталось, в сущности, ничего. Неужели оно всё ещё обитает в её цепенящих мирах? От этой мысли Джинши и сам едва не цепенеет.              Джинши затихает. Ложится рядом с Маомао — с его Маомао, какой бы она ни была — и прижимает к себе её остывающее тельце. Она такая хрупкая, что хочется разрыдаться во всё горло.              Маомао почти ничего не осознаёт. Только какое-то смутное волнение на дне грудной клетки. Разберётся с ним позже.       Руки, что так нежно обнимают её, забрали у неё всё.              Теперь Джинши плачет? Теперь Джинши действительно больно? Маомао не может знать наверняка: глаза застилает то ли опиумный туман, то ли всполохи фейерверков.