Чувства Вне Времени

Хогвартс, 1944 год Девушка, появившаяся из ниоткуда, потрясла всех учеников и преподавателей. Буквально из воздуха она возникла в Большом зале, и её, разумеется, обвинили в пособничестве Гриндевальду. Однако расследование не подтвердило этих подозрений, и она осталась учиться в Хогвартсе. К ней приставили старосту — Тома Реддла, чтобы он помогал ей, если у неё возникнут трудности. И он помогал. Они проводили так много времени вместе, что это казалось странным. Она, разумеется, пыталась выяснить информацию, а он, проникнув в её разум, узнал всё, что ему было нужно. Девочка пользовалась хитростью. Она втиралась к нему в доверие. И ей почти удалось. Том сам рассказал всё, что её интересовало. Взамен он узнал, что они встречались, когда она была младше, и что она не из их времени. Это было интересно. Но Джинни слишком доверчива — она не осознавала, что он может этим воспользоваться. А ещё тогда он впервые что-то почувствовал. Она была чужой, словно не из его мира, но при этом — странно родной. Это противоречие разрывало его изнутри. Он влюбился в девочку из другого времени. И, Мерлин, это был его провал. Однажды, когда они занимались рунами и спорили над значением одного из символов, Реддл поцеловал её, просто чтобы заставить замолчать. Несвойственно для себя. Не так, как других, с которыми он пытался что-то почувствовать, научиться подражать... Джинни он целовал нежно. Отвратительно нежно. Ненависть к себе после этого была невыносимой. Он должен был поставить её на место, не дать ей завладеть собой. Но тьма внутри трепетала от этого чувства. Это было приятно — вначале, а потом болезненно. Будто мотыльки тьмы с острыми, словно ножи, крыльями заполняли его лёгкие при каждом их взаимодействии. А потом она исчезла из его жизни. Ушла обратно в своё время. Дамблдор помог ей. Старый маразматик. Он, как всегда, сунул нос не в своё дело. Тому пришлось долго ждать, чтобы стереть ей память. Она знала слишком многое. Он не мог позволить ей рассказать кому-то. Тем более что она ему не доверяла. В тот их первый поцелуй она оттолкнула его и выскочила из ниши, где они занимались. Это была их последняя встреча в том времени. После этого её вызвал директор, и, по настоянию Дамблдора, она была отправлена домой. Хогвартс, 1998 год Непреложный обет с Дамблдором, старое новое тело, недоверие на лицах студентов... Том — не Волдеморт, — снова чувствовал себя первокурсником, которого вырвали из лап унизительной маггловской жизни. С момента его студенчества прошли десятки лет, но странное чувство при виде девушки вновь затрепыхало под рёбрами. Любовь ли это? Можно ли назвать эти чувства любовью? Том не знал, что такое любовь, но если она была именно этим — он любил Джинни. По-своему, как подобает психопату, но любил. Он не мог отвести взгляда от её огненно-рыжих волос, от их живого сияния, завораживающего, пугающе притягательного. Он хотел впустить в них руки, потянуть вниз, заставляя голову запрокинуться назад, открывая шею — лебединую, нежную. Он представлял, как его зубы впиваются в неё, как струя крови стекает к яремной ямке. Это должно быть красиво. Он видел это в мыслях много раз. Джинни чувствовала всё. Слишком много. Сразу. Сострадание. Жестокость. Страсть. Заботу. Всё менялось каждую секунду, перетекая из одного в другое, как перманентный кошмар, из которого невозможно выбраться. Эти качели эмоций расшатывали её разум, разбивали в дребезги страхи и надежды одновременно. На губах всё ещё пылало ощущение его поцелуя. Солёного от слёз. Глубокого, жадного, лишённого ласки, но единственного, что было только их. Она хотела, чтобы Том был другим. Но любила бы она его тогда? Нет. Конечно, нет. Он — единственный, перед кем её слабость становится абсолютной. И он упивается этим. А она — им. Холодная вода обволакивала её кожу, но не могла смыть следы крови, не могла унять дрожь. Она сидела в ванне, пока Том обрабатывал её раны — те, что он нанёс сам, и те, что она нанесла себе по его приказу. Жгло. Но сильнее жгло что-то внутри, сжигая её дотла. Реддл думал о прошлом и настоящем, растирая по ранам зелье. Она благодарила его. За что? Он не думал об этом. Просто хмыкнул, продолжая лёгкие движения мочалкой. А потом она вскочила, вывела его из транса. Он опешил, когда она кинулась к нему, будто он якорь, за который она отчаянно хваталась. Вот только хвататься надо за спасательный круг, глупышка Джинни. Она дрожала. Всхлипнула. Сдавленно, горько. Том не успел даже спросить, в чём дело, как её губы впились в его. Он ответил. Он наслаждался её стонами, их вибрацией в его губах. Он причина этих слёз, и это радовало. Конечно, он ведь не может любить. Не должен. Не её. А он, возможно, и любил. Но говорить об этом — табу. — Не нужно, Джинни. Ты знаешь, почему, ангел. Он не видел её глаз. Только рыжие локоны, которые так хотелось намотать на кулак. И он не сдержался. Медленно, но решительно он потянул её голову назад, обнажая шею. Провёл языком по выступающей вене. И это ощущение было прекрасным. Она знала, что он не изменится. Она чувствовала, как вязкий страх обволакивает её горло, сковывает движения. Джинни вышла из ванной, босыми ногами ступая на холодный пол. Мантия Тома висела на спинке стула, и её пальцы почти инстинктивно схватили её, как утопающий хватается за спасательный круг. Она натянула её на себя. Ткань была слишком большой, тяжёлой, но пахла им. Мраком. Безумием. Чувством, которое было ей пугающе родным. Она повернулась. Том стоял в проёме ванной, тень на его лице скрывала эмоции. Он молчал. И всё же его присутствие заполняло всю комнату. Она сглотнула, ощущая нарастающий комок в горле. — Позволишь ли ты мне остаться? — её голос сорвался на полуслове. Мантия сползла с плеч, обнажая грудную клетку. Свежий ожог. Его имя. Выжженное в её коже, как клеймо. Том. Она провела кончиками пальцев по ране, не отрывая взгляда от него. — Я знаю, что ты не любишь делить с кем-то постель, но… Слова застряли в горле. Как будто знание этого жгло её изнутри. Как будто она знала его так, как никто другой. Том смотрел на неё. И в его глазах мелькнуло что-то… почти нежное. Но ненадолго. В голове Джинни нарисовалась странная трещинка. Воспоминание. Она не помнила этого — не могла помнить. Но почему-то она знала — это было. Хогвартс, 1944 год Лицо Тома Реддла. Всегда прекрасное, всегда холодное, сейчас — напротив, блестело в лёгкой, еле-еле заметной улыбке. — Я безумно ценю личное пространство, Джиневра, — проговаривал он, опуская на свои колени толстенную книгу с чёрно-золотой обложкой, — Вряд ли я бы смог провести с кем-то более нескольких часов подряд, вряд ли смог бы обнимать кого-то при встрече или делить с кем-то постель, — Том смотрел прямо в лицо, говорил чётко, уверенно, как настоящий оратор. — Но... как же Эйвери, Лестрейндж? Твои соседи по комнате... — Право, должен признать, в этой жизни нам приходится чем-то жертвовать, — руки его скользнули к учебнику и, открыв его примерно на середине, юноша добавил, — Сосредоточься на структуре растений, Джиневра. Преподаватель требовательный.