Часть 2

I.

Долгий сон.

      Приёмы по важным делам во Дворце Мермония чаще всего растягиваются на долгие минуты, а то и часы. Никто не скажет точно, почему так происходит, но каждый житель Фонтейна с рождения привыкает к томительному ожиданию — и еще раньше привыкает к мысли, что следует обходить стороной те неприятности, которые приходится решать с помощью чиновничьих кабинетов. И даже несмотря на то, что они действительно стараются, приёмную помимо неё самой занимают еще человек семь — и каждый нагружен до отказа какими-то бумажонками, папками, листочками, билетиками, брошюрками и давно устаревшими пропусками. У Клоринды пропуск один — изящной работы часики на тонкой цепочке, которые давным-давно остановили свой ход, словно механизм погрузился в крепкий сон.       Она единственная, при ком не нашлось никакой макулатуры, поэтому на неё смотрят удивленно и как-то даже подозрительно. Они, верно, без сомнений должны знать, кто она такая — и только это удерживает их от безрассудных нападок. Когда пожилой джентльмен в шляпе с роскошным пером интересуется во всеуслышание, туда ли она пришла, Клоринда лишь пожимает плечами.       — Не помню, чтобы мсье Невиллет передавал управление Сумеречным Двором кому-то другому. Похоже, я по адресу.       При упоминании Сумеречного Двора молчаливое большинство, готовившееся накинуться на неё после удачного маневра первого смельчака, разумно предпочитает отступить. Боятся и правильно делают, потому что знают: при желании она может копнуть так глубоко, что вытянет на поверхность все их секретики, все их «грешки», как любил называть большие и маленькие провинности отец. И уж конечно им это будет не на руку, конечно же они захотят держаться от неё подальше, хотя и не знают всей правды. Не знают, что она пришла сдавать свой пост.       — Прошу, господин Шатильон, мсье Невиллет ожидает вас, — доносится до неё.       Джентльмен в шляпе исчезает за огромными дверьми. Приёмная погружается в привычный шум голосов, всё новые посетители пополняют очередь из ожидающих.       Клоринда смотрит на них, наблюдает, но ей кажется, что все прочие её не видят. Это привычное, успокаивающее ощущение одиночества. Не видят — ну и шут с ними, так даже к лучшему. Не видят её — значит, не видят синяков недосыпа, которые она поутру безуспешно устраняла с помощью кубиков льда, не видят помятую блузку, не видят побежавшую вдоль чулка «стрелку» и невычищенные носки туфель. У неё до отвращения непрезентабельный вид для той, кто пришёл для последнего доклада. Зато очень честный, как сказала бы одна давняя подруга. Честность важнее презентабельности, честность в полной мере показывает, до чего же сильно ей хочется уйти, маскировка здесь бессмысленна и является скорее уделом идиотов, стыдящихся продемонстрировать, мол, вот что сделала со мной ваша работа.       Однако ей не хочется ни хвалить, ни ругать Невиллета — он этого по сути не заслужил, ведь, как бы там ни было, с ним или без него служба останется такой же тяжкой, отрывающей от души кусок за куском, и дело не в том, как она может ломать сама по себе после каждого жестокого расследования.       «Чем дольше ты подводишь себя к самому главному, дорогая, — нашептывает вкрадчиво голос из подсознания, — тем сильнее в конечном счете обесценишь собственные страдания. А когда ты их обесценишь — ты возьмешь свои уже собранные манатки, вернёшься в свой кабинет-кубрик и разложишь всё по полочкам, как оно стояло. А потом ты скажешь удивленным коллегам, что передумала, что служба — это твоя жизнь, как бы тебе ни хотелось обратного. Ты улыбнёшься им, закроешь дверь и расплачешься как дитя. Да еще и будешь надеяться, что стены заглушили твоё овечье блеянье».       Главное — это отец. Всё дело в отце. Все дела, все неприятности в отношениях с людьми случаются из-за отцов.       Он сейчас в отставке. Сидит среди обломков былой роскоши, один на один с собой, и абсолютно точно прикидывает, как ему распорядиться остатком своей жизни. Клоринда почти зрит это наяву, как если бы долгие годы носила густо-черную вуаль на лице, которую вдруг приподняли, дав взглянуть на мир. Он не знает, где она, не знает, что она увольняется — потому что его это не интересует. Ничто и никогда в её жизни отца не интересовало. За очень редкими случаями. Долгожданный уход из дома должен был принести облегчение, ведь болтают же, что отдаление от семьи служит бинтом, которым можно перевязать себе душевные раны. Приёмная Дворца Мермония и старая гостиная с пропитанными табачным дымом обоями — слишком разные места, чтобы их можно было хотя бы мысленно поставить рядом друг с другом, как часть единого здания. Он должен быть далеко и физически, и ментально. Но в отношении второго у её отца всегда были очень длинные руки, иначе до нынешнего своего возраста он бы не дотянул.       «Он еще здесь, малышка, — продолжает голос из подсознания. — Потрогай височек пальчиком и он появится. Он спросит, какого черта ты творишь, а потом скажет, что вам нужно поговорить откровенно. Он спросит с тебя как следует — и ты снова станешь крошкой лет семи, которая даже ударить его не посмеет. Хочешь этого? Ты хочешь?»       Она не хочет, правда не хочет, однако карусель из обрывков проносящегося перед глазами собственного существования заставляет смотреть, смотреть и смотреть, пока её не настигает тошнота. Рвота подкатывает к горлу, этот густой зловонный пузырь, раздувшийся, казалось, из неё самой, уменьшившейся в размерах и превратившейся в бурлящий комок нервов.       «А откуда тебе знать, что он думает именно о жизни и не думает о тебе? Может быть, папочка и не пытался разыскать нас на протяжении этих лет, но мы-то знаем настоящую причину, Кло, родная моя, мы не столкнулись с ним только потому что…»       Потому что ему настоятельно не рекомендовали объявляться в городе. Ему и раньше делали суровые выговоры за излишнюю жестокость во время судебных дуэлей и неподобающую статусу мероприятия бурю эмоций, словно он был ребёнком, открывающим гору подарков на день рождения размером с трехэтажный дом. Но в ту последнюю схватку он, одержав победу, проткнул осужденного шпагой не меньше десяти раз, прежде чем его оттащили; прежде чем люди осознали, что справедливость пытается свершиться даже на том свете. Убить кого-то в этой реальности для её отца недостаточно. Мертвец должен быть мертвецом везде и всюду.       «Отец направил тебя по этому пути, — зловещий голосок подсознания не умолкает в её голове ни на секунду, а тошнота копится, и она чувствует себя раздувшейся жабой, готовой разбрызгивать яд из всех пор. — И ты считаешь, что он не попытается проследить за тем, чтобы ты прошла его до конца? Ты полагала, что у тебя получится свернуть, просто переписав эту сделку по-своему и прибавив к ней собственные условия. Поверь, Кло, ты лезешь в такой же капкан, то же зыбкое болото, ты осядешь в той же кровавой подливке, в какой осел он — и как только не захлебнулся, старый козёл? Неважно, впрочем. Если ты уверена, клади перед Невиллетом часы и твердо шагай по дорожке, на которую тебя так тянет. И будь начеку, потому что это…»       Потому что это и его дорожка тоже.       — Тц-с-с!       Что-то до безумия холодное коротко касается её скулы — этакое клеймение, только замороженным металлом, секундно парализующее мышцы. Язык у неё отнялся.       — Хе-хе. Вы в порядке?       Мир, погрузившийся в черноту и запах кровавого ила, светлеет медленно, как будто кто-то подставил сверху торшер, постепенно выкручивая яркость до максимума. В этой яркости, в этих желтовато-белых лучах, напомнивших ей о том, что она всё еще во Дворце Мермония, плавает, влажно подрагивая, склонившаяся к ней высокая и крепко сбитая фигура. От шеи, чуть ли не до самого живота спускается длинная багровая полоска узкого языка — змеиного, разве что не раздвоенного. Искривленные шрамы поверх благородной бледности; она смотрит на эту кожу, выглядывающую из-под закатанных рукавов, и почему-то не может поверить в то, что люди могут быть настолько бледными, бледность вообще признак болезни, а стоящий перед ней не болен ничем. Разве что, жаждой дурацких шуток с непрошеными прикосновениями, от которых она чуть было не тянется к мечу. Да и «язык» — не язык вовсе, а шелковая лента алого галстука, болтающегося туда-сюда.       Он встречается с ней любопытным взглядом, наклонив голову набок, вновь нарушая молчание:       — Прошу прощения. Мне показалось, вам плохо.       — Мне? — переспрашивает зачем-то она.       — Вам, — отвечает он. Чинно так, словно она старше него лет на двадцать.       — Вы ошиблись. Я просто задумалась.       Его голубые глаза с крошечными желтоватыми вкраплениями вокруг зрачка, очень красивые, едва расширены в притворном ужасе.       — Неужто?       Клоринда ответила бы ему, но рот, точно засыпанный песком, не выдаёт ни звука. Кто-то уронил её на самое дно, как ковш, черпнул немного содержимого и вытащил на сверкающую в лучах слепящего солнца поверхность. Она ищет слова секунду-две, прежде чем просто пожать плечами.       — Вполне. Рабочий вопрос, знаете ли, мало кому приятен.       — Особенно когда вокруг столько людей, верно?       Она не может не посмотреть на него снова, сложив ладони на сдвинутых коленях.       — Вам не нравятся люди?       — Что вы, нравятся, конечно, — осклабившись, отвечает он. — Но здесь сидят люди иного толка, если вы меня понимаете. Трудно испытывать к ним, м-м, симпатию.       — Зачем вы тогда треплетесь со мной?       Жаргонное словцо срывается с губ непроизвольно — и это его, кажется, изумляет.       — Потому что вы плохо выглядите. То есть, выглядели.       — Надеюсь, у вас больше нет таких подозрений. И что это было? Холодное такое?       — М-м? А-а, это… Моя рука.       — У вас холодные руки. Вам надо к врачу.       — У меня уже есть превосходный врач.       — Тогда вы должны сказать ей, что у вас холодные руки — настолько холодные, что вы тянете их к тем, кто теплый. Может быть, этому недугу дадут название в вашу честь.       — Вы всё злее и злее, — он улыбается так, словно его совсем не пугают её стиснутые в кулаки пальцы. — Радуйтесь, что за это в Фонтейне пока еще не наказывают. Мне жаль, что я вас побеспокоил ненароком.       И так мягко, почти ласково он произносит это «мне жаль», что она ощущает себя как-то неловко. Душой она становится младше, а размером — меньше. Она всё еще сидит на скамье с мягкими подушками, позволяя ему пялиться на себя сверху вниз этими глазами с этими желтыми крапинками — и только мельком успевает увидеть, как названный господином Шатильоном джентльмен робко просачивается из-за двери кабинета Верховного судьи.       — Вы даже меня не знаете. И вам не жаль, уж поверьте.       — Вот и нет, мне действительно жаль.       Он оглядывается, расправив плечи, прежде чем спросить:       — У вас назначено на какое-то время? Или просто ждёте своей очереди?       — Послушайте, — не сдерживается она. — Я не хочу…       — Думал пропустить вас вперёд — в качестве компенсации за назойливость. Мои штучки не займут много времени. То там, то здесь, подпишу пару бумаг, получу орден и уйду. Мне не к спеху.       — Вы получаете орден? — дергает бровью Клоринда.       — Орден… Или титул… Что-то в этом роде. Впрочем, какая вам разница, верно? Вы только хотите пройти, решить ваш вопрос и уйти.       — Я не спешу.       — Правда?       — Абсолютно. Мне не нужна ваша помощь в решении моих вопросов.       — Но хотя бы присесть рядом разрешите?       Клоринда уже давно видит мир с содранной шкурой и обнаженными нервными окончаниями. Ей не нужно думать, опасен ли тот или иной тип — она это ощущает. Но человек, с его слов собиравшийся войти в кабинет Верховного Судьи ради не слишком-то нужной ему (он так и кичится этим) награды, не излучает опасности. Он не излучает ничего, кроме воистину щенячьего дружелюбия, которому не хватает только бешено покачивающегося туда-сюда хвоста. Ему хочется бросить деревянную тарелочку — и посмотреть, как он погонится за ней, как поймает в прыжке и затрусит обратно, гордо скаля зубы. И именно таких мужчин, внешне добродушных, с невидимыми, мечущимися в воздухе хвостами следует опасаться по-настоящему.       — Садитесь, — тихо хмыкает она, еще памятуя о его ледяных пальцах, обжегших ей лицо. — И если вам вновь покажется, что мне плохо — потрудитесь сперва задать вопрос.

***

      В тот год ему исполнилось двадцать, а ей стукнуло все двадцать семь. Слишком приличный возраст для женщины, чтобы опасаться возможного преследования отца, но разве у страха есть какой-то определенный период, скажем, от нуля до тридцати? Люди боятся всю жизнь. Люди боятся всего — от безобидных пауков до собственной тени, которая внезапно начинает их преследовать. Словом, нет ничего удивительного в том, что даже в тот год она запирала дверь накрепко и не выключала свет в спальне. Нет ничего удивительного в том, что после всех мыслей, разговоров и после того, как их пути разошлись, а на столе перед Невиллетом оказались карманные часы, выданные ей в первый месяц службы в Сумеречном Дворе, тот сказал ей:       — Ты уверена?       И тогда она подумала, что, не стучи этот вопрос у неё в висках уже битый час, Невиллет тоже не стал бы его задавать.       — Да, — ответила она. Потому что ответ «нет» в нынешних, а вернее тогдашних реалиях звучал по-идиотски.       Что угодно другое, в принципе, звучало примерно так же.       — Знаешь истории о Бэзил Элтон? — спрашивает она, отхлебнув чая. Сладкого, но без единой ложки сахара.       — Конечно, — кивает Ризли, наполняя свою чашку заново. — О ней знает каждый, кто хоть раз глядел на карту и видел отметку «Элтонская впадина». А что?       — Еще до того, как… — Клоринда делает неопределенный жест рукой. — До того, как всё поменялось, отец… Нет, не так. Ничего не менялось на самом деле. Он просто хорошо играл. Притворялся заботливым и любящим. Знал много всяких побасенок и любил меня ими пичкать.       Бэзил Элтон. Белая Армада. Заведомо проигранный бой.       — Он рассказывал, что наш далекий предок вполне мог знать Бэзил Элтон. Что когда-то все члены нашей семьи рано или поздно выходили в море. Славная легенда. Красивая. Лучше реальности.       — А что было в реальности? — аккуратно любопытствует он.       В реальности она, повзрослев, перестала верить в эту почти стопроцентную ложь — почти перестала. Может быть, какая-то часть её сознания отчаянно тянулась к прошлому рода, которое на самом-то деле их прошлым и не являлось; может быть, поэтому она так жалела о том, что военно-морской флот был распущен, выброшен за ненадобностью, как надоевшая игрушка. Хотя наверняка уже никто не скажет.       — В реальности, вероятно, это был убийца, — отвечает Клоринда, нанизывая на вилочку кусочек пирога. — Затем его сын — убийца, затем сын его сына и так далее…       — Значит, и ты убийца?       Она моментально распушает хвост.       — Не говори ерунды. Я называю их убийцами только потому что сам термин «судебный дуэлянт» стал в большей мере ассоциироваться с чем-то хорошим относительно недавно. В конце концов, он может избавить несчастного от заточения внизу, если достаточно хорош.       — Вернее, если только не выйдет против тебя. Здесь, уж извини, у защитничка нет шансов.       Ей не хочется разыгрывать ложную скромность или напрямую подтверждать сказанное, но молчать слишком странно. На их с Ризли счету больше десятка спаррингов, некоторые из которых заканчивались сексом, а некоторые — тайными слезами где-нибудь в уголке от внезапно нахлынувших воспоминаний. Но, великие Архонты, это было так давно. Сейчас ей и представить себя плачущей трудно. Что за глупости, в конце концов — лить слёзы по пустякам?       — Как думаешь, из меня вышел бы моряк? — шелестит Клоринда, складывая ногу на ногу. — Можешь меня такой представить?       — Сложно сказать, — усмехается вдруг он.       — Что значит «сложно»?       — А ты можешь представить меня пекарем или, там, Верховным Судьей?       — Попахивает кощунством.       — Где же оно тут? Разве Невиллет — это бог или идол, чтобы сдувать пылинки с одного только упоминания о нём? Я мог бы постараться, раздобыть для тебя форму нужных размеров, мы бы нарядили тебя, как седьмого пикинёра в каком-нибудь дурном спектакле Трёхкупонной Труппы — ну и что дальше?       Он выпрямляется в кресле, постукивая пальцами по столу.       — Из всех так и прёт истинная личина. Не пойми неправильно, но только единицы умеют мастерски заталкивать её в себя так, чтобы ни единой клеточки не было видно. И это страшные люди. Хочешь такой быть?       «Таким был и твой отец, — слышит она в голове. — Очень похоже, неправда ли? В Палате Жардинаж или среди людей из Сумеречного Двора только и разговоров было о том, как он с кем-нибудь сразится. И ведь все думали, что это очень здорово — сражаться за чью-то честь. Но что они чувствовали в тот миг, когда уже отмучившееся мертвое тело истыкали клинком как кусок свинины перед тем, как отбить её молотком? А что они думают о тебе? Да, ты подобным не занимаешься, только разве их это волнует?»       — Иногда? — как будто предполагает она. — Все иногда хотят, верно? И ты тоже.       Ризли улыбается. На сей раз не очень-то искренне.       — Именно от этого навыка я старался отучиться. Потому что если пытаешься стать неприкасаемым, неуязвимым, чтобы ничего тебя не задевало — ты теряешь способность коснуться самому. Знала?       — Возможно. Я старше тебя на семь лет, я должна это знать.       Семь лет. Семь долгих, почти бесконечных лет. В семь лет, когда он только родился и был брошен своими безликими родителями на произвол судьбы, её папочка уже отрабатывал на почках дочери удары, после которых в лучшем случае писают кровью. Подлые удары исподтишка. Однако не они были самым худшим.       Что-то стискивает ей гортань ровно посередине — как разом сомкнувшийся кулак, как ловушка, раздирающая беспомощного зверька, поведшегося на приманку.       — Где отец сейчас? — Ризли интересуется об этом так безмятежно, будто спрашивает о погоде.       — Мертв, — выдавливает из себя она. — Мертв и похоронен. Не уверена, что нам нужно говорить о нем.       Он мешает в чашке чай и алкоголь. Любимое лекарство для любой искалеченной души. Он называет это «хот тодди», он пьёт это, удовлетворенно прикрыв глаза, и в этот момент он сильнее всего напоминает ей папочку — даже тем, как изогнут уголок его рта, который вот-вот произнесет издевательское «понимаю», но толку от этого «понимаю» совсем не будет.       «Я буду виноватой, — думает она. — Я и есть виноватая, зачем я говорю с ним начистоту? Зачем я здесь распинаюсь? Зачем я?»       (зачем я нужна)       — О чем ты тогда хочешь поговорить, Клоринда?       Завуалированный вопрос звучит иначе: «Чего ты хочешь?»       (я?)       «Чего ты хочешь? — вопрошает её подсознание нетерпеливо. — Чего ты обыкновенно хочешь от него помимо секса? Хочешь, чтобы он тебя понял? Откройся ему. Ты, глупышка, воспитала и привязала к себе такого хорошего зверя. Посмотри на него. Он еще молод и полон сил. А видела бы ты, как у него в Меропид все заключенные по струнке ходят. От одного этого зрелища с тебя бы точно трусики слетели. Но не это сейчас важно. Важно то, что он — хороший зверь. А ты так и порываешься его бросить».       Клоринда поднимает на него пронзительный взгляд.       «Не хочу я его бросить! — кричит она подсознанию в ответ. — Это неправда. Я хочу, чтобы он остался».       «И почему? — смеётся подсознание. — Потому что уход неминуемо приведёт к одиночеству».       — Я не знаю, — отвечает Клоринда, покачав головой.