***

Ведь ты — лекарство от всех болезней, Все неспетые песни, Ты — заживляющее, и ты же — острое лезвие, Штиль и стихийное бедствие, Все нерассказанные на ночь истории И не прочитанные книги, Ты — моё спасение, И моя же погибель. ***       Жэньши болен. Жэньши безнадёжно болен.       Он это осознает точно, когда в его мысли в очередной раз просачивается она. Если бы он мог, он бы сравнил Маомао с сорняком. Диким репейником, что цепляется к ткани и путает длинные волосы так, что впору вырывать с корнем. По крайней мере чувства к ней он ощущает именно так: тянущей болью, постылой пустотой и тем, что потом придется срывать по живому. Что ни день, то она, она, она. Маомао заходит в его мысли, как к себе домой, располагается с наглостью и удобством и сверлит его недовольным взглядом, мол, места мало да ядов не дают.       Жэньши усмехается, выводя иероглифы на бесконечно длинных свитках, пока Гаошунь не спускает с него взгляда.       По нему видно сразу — что-то не так. Его холеная внешность выдает его с потрохами сразу же: тусклая кожа, нет блеска в глазах.       — Господин, вы в порядке? — Гаошунь осведомляется подчеркнуто учтиво, точно зная ответ наперед.       — Не жалуюсь. Если бы только не эти свитки… — он обводит руками стол с беспечностью, слишком явной для того, кто готов хоть сейчас распахнуть клетку (золотую, состоящую из запретов; грудную — из чувств), и выпустить в небо облако мыслей, что прольются потом каплями мелких воспоминаний о ней и нем.       Невинных, впрочем. Им не о чем горевать.       Жэньши точно назвал бы Маомао цепким чертополохом, если бы только мог. Вот только его чувства к ней — это шелест крыльев тех, кого едва ли интересует репей. ***       Жэньши болен. Жэньши безнадежно болен.       Он это осознает точно, когда просыпается в своих покоях посреди ночи и первое, что видит, это ее. Единственный источник света в комнате Лунного принца — полная луна за окном, и Жэньши кажется, что все это лишь очередной его сон.       Маомао стоит над ним, прикасаясь к его лбу тыльной стороной ладони, и единственное, о чем он может думать, — что она ощущается, как лед. Его кожа горячая, словно обожжённая солнцем, но Жэньши не чувствует этого жара — он сгорает уже слишком давно.       — Что ты тут делаешь? — его язык заплетается от осушающей жажды, и Маомао тут же подносит к его губам пиалу воды.       Наверное, так и ощущается быть любимым кем-то: не бояться быть слабым, принять помощь без опаски, чтобы застали врасплох. И если для этого нужно воспламениться — Жэньши давно был готов истлеть.       — Господин, у вас лихорадка, — встревоженный голос Маомао доносится до него, словно из-под толщи воды.       Она права. У него лихорадка. У него помешательство, форменное безумие. Но он впервые так рад болеть.       Холодная ткань опускается на его лоб, движется вниз по шее, плещет каплями рядом и снова касается его. Напряжение тела снимается парой ее касаний. Жэньши выдыхает рвано и через силу смотрит перед собой. Перед ним — она вся: прохладная, такая серьезная; синева ее глаз бескрайняя и бездонная, в которой он рад тонуть.       Маомао протирает его влажным полотенцем, сбивая жар. Жэньши чувствует прохладный весенний ветер на оголенной коже и скатанное в районе талии хаори. Почти раздет в одной комнате с ней. Ему впервые в жизни хочется смущенно прикрыться. Надо же…       Маомао откровенно не смотрит, но на щеках ее играет румянец, смазанный лунным светом. И ему бы сказать хоть что-то, но единственное, о чем он способен думать — как она одним касанием убирает с его лба влажную прядь.       — Вам нужен отдых, господин, — она останавливается кончиками пальцев на его скуле всего мгновение, но для Жэньши этого мига достаточно, чтобы перехватить ее запястье.       Его руки горячие. Распаленный круг.       — Не уходи, — в его голосе звучит мольба, как когда он поймал ее у стены, но только сейчас он не прячет глаз.       В обсидиановых зрачках — дикий, болезненный блеск. Он тянет ее руку к лицу, и Маомао чувствует неладное: в блеске глаз, приоткрытых губах. Первая мысль — сбежать, вторая — пригвоздить к кровати, чтобы даже не вздумал двигаться, потому что ее саму уже совсем ведет.       Жэньши — это яд. Иначе почему так трепетно? Озноб? Переутомление? Или он — самая настоящая беда перед ней?       — Господин, что вы делаете? — напускной холод не скрывает дрожь голоса.       — Просто исследую, — невинный шепот, и, словно бы в доказательство, он утыкается в ее запястье. Дышит так глубоко, что щекочет кожу.       От Маомао пахнет травами, горькой цедрой, иланг-илангом — смесью его масел, словно бы она уже давным-давно принадлежит ему.       Невинный поцелуй на коже заставляет вздрогнуть. Не от презрения вовсе. Жэньши поднимает взгляд и сталкивается с ее — смущением, оторопью, легким желанием. В синеве ярких глаз Маомао нет и намека на отвращение. Желания, к слову, нет тоже, но Жэньши всегда знает, как заполучить свое.       Упрямство в достижении цели — его самое главное качество. Но только с Маомао он держит его на цепи.       — Вам бы лучше лежать, господин, — бросает она коротко и давит ему на плечи, в попытке уложить. Голос Маомао звучит, как отказ, что немного обидно. Но это ничто, против того, что он чувствует к ней.       Влечение. Отчаяние. Желание заслужить ее, Маомао, любовь.       Если бы кто-то сейчас зашел в его покои, то увидел борьбу: желания и нежелания, чувств и их отсутствия почти что наверняка. Легкий весенний ветер врывается в комнату порывом, принося аромат горьких трав.       Жэньши сдается.       С улыбкой он падает на простыни спиной, длинные волосы раскидываются по подушкам темным шелком. И это было бы личным поражением, если бы не его руки, что остались у Маомао на талии.       И он тянет ее к себе.       Его комната играет на него: Маомао путается в тонком одеяле и рушится ему на грудь с легким возгласом. Между ними миллиметры — лицом к лицу. Так близко, что она чувствует его тяжелое, прерывистое дыхание на своей коже: смесь ароматических масел и иланг-иланг в волосах.       — Побудь еще немного со мной, — говорит он, очерчивая довольным взглядом ее силуэт. — Пожалуйста…       — Вы рискуете заболеть сильнее, — почти шепчет Маомао, ощущая на запястье пальцы Жэньши. Его поглаживания — касания крыльев бабочек: невесомость, что пробирает насквозь.       — Я болен уже давно, — Жэньши шутит и тихо смеется. И Маомао не нужно второго приглашения, чтобы пошутить в ответ:       — Тогда рискуете умереть, — она укладывается поудобнее, утопая свободной рукой в шелках простыней.       — Только если ты уйдешь.       Это звучит, как признание. Как роспись в собственном малодушии. Как болезненное упрямство, полуночный разговор в покоях, касание пальцев к запястью, рваное дыхание в унисон.       Маомао свое задерживает.       — Никто еще от этого не умирал.       — Приятно быть первым в твоей практике.       Вдох. Сердце замирает в груди. Он действительно первый. Во всем. Губы Жэньши трогает легкая улыбка, и Маомао думает об одном: насколько они мягкие, если их поцеловать?       В комнате тихо. Тихо настолько, что ее мысли становятся преступно громкими, потому что Жэньши мягко обнимает ее и кладет на простыни рядом с собой. Его силуэт подсвечивается лунным светом, когда ее голова касается подушек: мягких, прохладных, каких нигде во всем дворце не сыскать.       «Как и его самого», — Маомао на секунду закрывает глаза, разрешая коварной мысли пронзить терном ее голову.       В Медяном доме учили: «Доверять мужчинам — затея опасная», но Маомао впервые так хочется доверять.       — Если хочешь, ты можешь уйти, — говорит Жэньши, мягким движением отводя с лица ее волосы. — Я не держу.       — Останусь, если позволите…       — Правда? — в его глазах загораются мириады звезд. И если так выглядит надежда, то она — самая красивая из чувств. — Почему?       Потому что ты болен и я за тебя боюсь. Потому что с тобой хорошо, и от этого страшно. Потому что я тебе слишком верю, и мысль о том, чтобы уйти, заставляет меня сожалеть.       — Потому что подушки слишком мягкие, — то, что говорит Маомао вслух.       Жэньши смотрит на нее с секунду и смеется в голос. Впервые на его памяти мотив остаться в его покоях — не он. Это даже смешно. Смешно и горько. Его гордость — шелковая подушка, отчаянно смятая под Маомао. Но он и не против — ведь только ей он позволяет так с собой поступать.       — Хах, ну вот и хорошо, — он с силой сжимает переносицу, заставляя себя прийти в чувства. Голова гудит от жара и желания коснуться ее. — Я рад, если так.       Если бы Жэньши мог, он бы сравнил Маомао с лекарством. До беспамятства горькой настойкой трав. Она ощущается той, кто меняет его жизнь одним лишь присутствием. Той, кто эту жизнь дает. И если бы он только мог. Если бы…       — Ваши губы тоже.       Тихий голос вклинивается колом в мысли. Жэньши смаргивает наваждение, думая, что это его распаленный бред.       — Что ты сказала? — он смотрит на нее в недоумении, приподнимаясь на простынях.       — Ваши губы тоже мягкие, — Маомао смотрит без капли смущения и тоже поднимается вровень с ним. — Если слух стал хуже, могу принести настойку и промыть вам… м-м…       Его губы и правда мягкие.       Внутри взрывается нечто яркое: лепестками цветов, искрами, красками. Оседает в легких сладко-горьким осадком, когда губы Жэньши находят ее. Так быстро, будто он сотни раз прокручивал этот момент в памяти. Он целует ее впервые: упоительно, нежно, вязко. Пусть даже ради того, чтобы просто заткнуть. Горячие руки обхватывают ее за плечи, притягивают ближе. Падение вместе на простыни ощущается падением в морскую пучину. И темные волны смыкаются над ними белой пеной, отрезая возможность спастись.       Маомао запускает руки под его хаори, впитывая в себя его рваный вздох.       — Хорошо целуетесь, господин Жэньши…       — Непривычно слышать от тебя комплимент.       Жэньши проводит по ее губам языком, и Маомао впервые отвечает: приоткрывает губы и едва ощутимо касается ладонями его плеч. Его передергивает крупной дрожью. Жэньши целует ее крепко, слизывая с языка привкус пряного вечернего чая.       Маомао для него — исполненная мечта. Он отрывается от ее губ с мучительным сопротивлением лишь для того, чтобы спустить с ее плеч кимоно и провести языком по шее. Ниже и ниже. До тех пор, пока из-под ткани не покажется аккуратная грудь. Слои мягких тканей почти раздражают, кровь разгоняет жар так, что Жэньши ведет, но касание языка до напряженных сосков ощущается почти что триумфом, потому что Маомао не сдерживает стон.       — Я все делаю правильно? — зачем-то спрашивает он, освобождая ее от одежды, и Маомао прикрывает грудь, оставаясь перед ним в одном лишь белье.       — Если бы вы не хотели меня использовать в своих целях, я бы уже попалась на ваши чары, как другие женщины, — Маомао тешит его самолюбие, скрывая обиду в голосе. Перед ней, как-никак, брат императора, привыкший получать все.       А она свое место знает. Пусть даже оно у его ног.       — Можете делать, что пожелаете, — она сдается. Надежда губит сильнее всего, и Маомао дает слабину.       Глаза Жэньши напротив красивые и опасные. Он смотрит на нее со снисходительной нежностью, и ей думается: сколько на его счету разбитых сердец? Так смотрят золотые сынки, уверенные в своем превосходстве мужчины. Так смотрит Жэньши, один приказ которого для нее несет смерть.       Вот только во взгляде на нее нет ни капли господства. И в движениях ладоней по ее бедрам — трепет, сжигающий дотла.       — Глупая, — выдыхает он и склоняется над ней. — Я желаю счастливую тебя.       Все, что ему хочется сделать — преклониться. Ему, наследному принцу, перед простолюдинкой, зацепившей его. И Жэньши преклоняется. Спускается поцелуями по ее телу: влажная дорожка языка рисует на ее коже витиеватый узор.       Маомао открывает глаза и сожалеет почти мгновенно. Жэньши красив так, что даже она не в силах устоять: с лихорадочным румянцем на щеках, с приоткрытыми губами, обхватывающими ареолы ее сосков. Лежащий здесь, между ее раздвинутых ног.       Он обхватывает широкими ладонями ее тонкую талию, выцеловывает созвездия мелких родинок. И Маомао неуверенно ерзает на простыни, чувствуя, как от растущего смущения хочется сбежать.       — Что-то не так? — он приподнимает голову, опаляя горячим дыханием низ ее живота.       У Жэньши страшный жар. Но что еще хуже — сводящее с ума возбуждение, но все, о чем он думает — это ее комфорт. Маомао опускает на него взгляд и понимает — ее поймали, поманили на свет, и она — мотылек, только рада лететь.       Ее мир готов перевернуться, когда Жэньши подвязывает волосы поясом от своего хаори и склоняется над ней:       — Н-не то, чтобы…       — Тогда подскажи, как? — он улыбается, поднимая на нее взгляд между ее распахнутых ног.       Немыслимо. Это было немыслимо: позволить ему вести. Когда Маомао представляла их вместе, она всегда была сверху и…       Она охает, когда Жэньши прикасается к ней языком, проводит вдоль складок ниже и оставляет поцелуй. Осознание приходит стремительно. Она… представляла? Рука против воли опускается на его мягкие волосы и направляет выше, туда, где приятнее всего.       Она ведь и правда его представляла.       — Чуть медленнее, — Маомао выдыхает, не в силах убрать ладонь.       Жэньши довольно мурлычет, кивая головой в благодарность, и делает по клитору круг. Его язык горячий, наверняка, температура стала выше, но Маомао лишь выгибается ему навстречу, позволяя творить с собой всё. Он считывает язык ее тела рефлексами: целует, лижет и тянет, придерживая бедра ладонями по обе стороны от лица.       В движениях Жэньши сквозит несдержанность, когда она запечатывает ладонями рот, в попытках сдержать стон. Между ее ног влажно так, что стекает на простыни, и это безумие захлестывает с головой. Оторвавшись от нее, он срывает с себя хаори и впечатывается поцелуем в ее губы, пока возбужденный член упирается в ее влажный вход.       — Господин, я… — шепчет Маомао, смотря на него из-под прикрытых ресниц.       — Просто Жэньши… — его голос хриплый от возбуждения, и в просьбах сквозит отчаяние. Он утыкается в ее шею, отдавая ей полную власть. — Пожалуйста.       — Жэньши, — его имя из ее уст звучит сосредоточием нежности. Маомао волнительно, спокойно. И самое главное — действительно хочется его. — Это первый раз.       — Знаю, — он закрывает глаза, и ему ничего не остается, как медленно двинуться навстречу ей. — Я знаю…       Жэньши жарко. Жарко и трепетно. Он размазывает головкой влагу, не в силах заставить себя войти в нее. Не сейчас. Не в это время. Он двигается вдоль ее складок, с оттяжкой останавливаясь на клиторе, и снова ведет вниз. Покусывает шею чуть выше, чем утром будут скрывать воротнички. Жэньши клеймит «свое», как жадный мальчишка, но не в силах взаправду сделать своей, пока она не его жена.       Маомао перехватывает инициативу с преступной легкостью. Подмахивает бедрами, скользя по стволу. Каждое движение ощущается остро, балансирует на пике оргазма. Их близость ощущается спасением, сбывшейся, самой смелой мечтой. Искрящимся счастьем, шелестом простыней и желанием: ближе, глубже, сильнее.       — Жэньши! — вздыхает Маомао и сжимает его бедрами, сдерживая яркий стон. Жэньши туго толкается вдоль ее лона, изливаясь на низ ее живота.       Она падает на подушки, и он падает с ней рядом. В руках — дрожь, лихорадочная испарина на лбу. Но в груди ширится нечто яркое, светлое, теплое. Не поднимая головы, Жэньши смотрит на ее очерченный серебристым светом профиль и улыбается.       Удовлетворение тела ничто, в сравнении с осознанием, что она — его. Причем в самом лучшем значении.       — Вопреки людским толкам, физическая активность — худшее лекарство, — она хмурится, беспокойно ощупывая его горячий лоб.       Маомао ворчит, будто она — просто травница. И не она кончала под ним минутами ранее, не выстанывала его имя и не он лизал ее между ног.       Жэньши смеется, повернувшись на спину, и утягивает ее за собой.       — У нас много времени, чтобы опровергнуть эту теорию. Ведь ты от меня, наконец, не бежишь, — он смеется, целуя ее в губы, и Маомао понимает, что все это время бежала скорее всего от себя. — Выйдешь за меня?       Голос Жэньши звучит, словно в забытьи. Тело горит от жара и он почти не сопротивляется, когда Маомао опрокидывает его на подушки, раскладывая на лбу давно позабытую влажную ткань.       — Вы либо глупы, либо безнадежно больны, — отнекивается Маомао, стараясь не придавать значения его словам.       Влюбиться — слишком легко. А их любовь — занятие обреченное. Правда ведь?       — Может да, а может и нет, — весело тянет Жэньши, словно читая ее мысли, и оставляет на ее запястье вполне невинный поцелуй.       Теплый весенний ветер врывается в их покои, предвещая скорый рассвет.       Все-таки, в одном она права точно — Жэньши безнадежно болен. И только она в силах его излечить.