Часть 1

Его тело, на самом деле, похоже на его прежнее, только с более чёткими чертами лица и лучшей выносливостью, которую он сгубил в своё время фастфудом и курением. Он также выше, чем когда-либо был, но по-прежнему ниже каждого, с кем ему приходится общаться, в чём он находит иронию. И хотя его второе лицо примерно в два раза красивее его первого, он всё ещё располагается в самой середине, если не ниже, по меркам сянься во внешности. Вместо этого, он понимает, что его единственное отличие — это волнистые волосы. Они были в его первой жизни, доставшиеся семье его матери от его прабабушки, которая, кажется, была цыганкой? Он не уверен, никто в его семье не был уверен. Впрочем, у его матери были такие же волосы, у его единоутробных сестёр были такие же волосы, и, в целом, он был окружён множеством, десятками детей, подростками и взрослыми людьми, которые самовыражались всеми доступными способами, и которых природа также делала похожими и непохожими друг на друга. И, пускай конкретно его дерьмовая школа заставляла его одноклассника и его самого красить естественно-каштановые волосы в чёрный (возможно, это было началом конца здоровья его волос, потому что потом он перекрасил их в ярко-красный, и с тех пор никогда не давал им отрасти), а девочку из старшего класса с еврейскими корнями выпрямлять волосы — он привык к различным людям, не отвлекаясь на толпы. Как бы сильно он не смеялся над своей невнимательностью, он действительно не заметил ничего слишком подозрительного в первые годы своей жизни. На самом деле, он бы даже не назвал себя кудрявым, как таковым; он видел кудрявых людей, он знал некоторых достаточно хорошо, чтобы считать приятелями в университетские времена, и у него просто слегка пушистые и слегка волнистые волосы, не более того; он также почти уверен, что у его псевдо-сына будет более яркая черта, когда тот появится на свет. Также он привык к тому, что его избегают внутри семьи, это было в его первой жизни, это продолжилось во второй, хотя он был едва ли осознающим себя младенцем, и, эй, он мог о себе позаботиться, когда вновь научился ходить, поэтому его не особо волновало, что новые родители предпочли оставить его в маленьком сарае, как будто они решили устроить пародию на родственников Гарри Поттера, только с добавлением пространства для холода, чем тесноты для чулана; ну, по крайней мере, он нравился их пяти курам. Ему следовало догадаться раньше, чем когда он стал ещё немного постарше, выйдя на улицы их крошечной деревушки, и… если бы он писал не мир сянься, а Средневековую Европу, то решил бы, что сейчас эпоха Святой Инквизиции. Это был первый раз, когда он встретил жестокость своего мира, когда его тащили за волосы, когда его били, когда его покрывали такой словесной грязью, что его разум прокручивал это все последующие годы, когда ему пришлось бежать… Если бы он был настоящим ребёнком, который не смог бы уйти из деревни в свои четыре года и выжить где угодно ещё, он бы не удивился, что оригинальный Шан Цинхуа не доверял даже своей тени.

Скрывать свои волосы не так сложно, если он никогда не распускает их из пучка, намертво закрепив его заколками, в надежде на лучшее; что приводит его кожу головы в настоящий кошмар, потому мытьё головы — это почти отдельная ветвь его будущего предательства, ибо все ванные Ань Дин общие, а он не главный ученик, чтобы иметь что-то своё, поэтому ему приходится выкручиваться. За свои повторные пятнадцать лет жизни он убедился (даже уточнил у Системы, которая, на удивление, была откровенна в его вопросе), что не встретил ни одного человека с кудрявыми или просто слегка вьющимися волосами. Более того, встретив также некоторых демонов тут и там (почему его шизунь говорит, что там, где есть он, всегда рядом есть демоны? этот ученик никого не звал!), что не стоило ему жизни, потому что он вовремя прячется за спинами своих более способных и сильных шисюнов и шиди — он также воочию не приметил никого среди демонов с такими свойствами. Что привело его к более тщательному мини-расследованию и углублению в местные суеверия. Находки породили его вездесущую паранойю и желание податься в монахи, чтобы иметь полное право бриться налысо. Быть человеком с вьющимися волосами всё равно что пройти под лестницей, будучи чёрной кошкой, рожденной четвёртого апреля, по имени Ши. Что, опять же, довольно иронично, ведь он находится на четвёртом пике, в теле человека, чьё день рождения как раз-таки четвёртого числа четвёртого месяца, потому что он дал двенадцати лордам дни рождения согласно номеру их пика. Бабушка всё это время была права, в перерывах между тем, чтобы отбить его пальцы во время его учения готовке, говоря, что лень погубит его. Вполне логично, что если в первый раз он умер от неуклюжести, второй раз это будет от его глупости. И это он ещё даже не встретил Мобэй-цзюня.

***

Если и есть что-то, что знает каждый демон, вне зависимости от своей расы и территории — как выглядит статус. Статус, рождённый из силы. Они все растут на одних и тех же историях, переданных разными языками и диалектами в Царстве Демонов, но это истины, которым больше нескольких тысяч лет. В первую очередь, в начале всего стоит сила. Если ты демон, то ты должен доказать своё место силой, жестокостью, коварством или уровнем беды, которую ты можешь оставить после себя. Если ты демон, ты сражаешься так, будто завтра не наступит, будто хочешь окрасить землю в красный, будто не знаешь о страхе смерти. Если ты демон, то ты живёшь, чтобы однажды умереть от чьей-либо руки. Затем, пускай ниже, стоят эмоции. Если ты демон, то ты любишь и ненавидишь с яростью, недоступной ни одному человеку. Если ты демон, то ты жаден, для себя или для других, кто важен тебе. Если ты демон, то ты не остановишься, пока не получишь своего, если только не можешь контролировать себя сверхмеры. Третье это просто факт, который знают все демоны, потому что мало кто может соответствовать требованиям, которые были установлены из примера одного вида, Небесные Демоны. Небесные Демоны — это те, кто совмещают и перемешивают в себе все черты того, каким должен быть высший демон. Это власть, которую любой из них держит в руках так легко, будто это ничего не стоит; это присутствие, которое заставит дрожать любого, когда чужая почитаемая кровожадность пожирает вашу душу ещё до того, как вы это поймёте; это насилие, которое они оставляют, не оборачиваясь, не проверяя дважды, идя к тому или к тем, чего или кого они хотят. Это красные глаза, волнистые волосы и обманчиво-яркие улыбки. Черты, которые не менялись столетиями, пока сестра их Императора не нарушила традицию крови Небесных Демонов, известную всем, и не родила ребёнка от змеиного демона, вместо их Императора: без красных глаз и без волнистых волос, впрочем, ничем не уступающий по всем остальным пунктам, включая общие черты лица между сестрой Императора и им самим. И, хотя с тех пор прошло более двух столетий, демоны не обманывались всему тому, чему учили их предки на протяжении многих долгих лет. Каждый демон знает о чертах тех, кого они должны остерегаться. И тех, кто имеет хоть какую-либо часть внешности Небесного Демона — прежде всего.

***

Его спасает человек; жалкий, маленький и пугливый человек; человек, которому он обязан жизнью. Человеку, который одет в жёлтое, и который хнычет у его ног. И Мобэй-цзюнь ненавидит это. Но ему приходится согласиться, потому что в словах человека есть смысл, что тот может быть полезен, но это не то, что он понимает. Сейчас он обязан человеку, а не наоборот. Но человек клянётся ему в верности, не требуя чего-то равноценного взамен, называя его своим королём так, будто это совершившийся факт, будто он уже занял трон и другой исход невозможен, и он не понимает. Он не понимает ничего из этого, и поэтому бьёт человека наотмашь по лицу; люди хрупки, там, где какой-либо демонический слуга бы лишь пригнулся, человек может отлететь в стену; этот человек смотрит на него, это дрожащие глаза, и они похожи на золото, но не это то, что привлекает его внимание. Пряди волос человека выбиваются из довольно неудобной причёски; они медовые на солнце, как и глаза человека, закрывая уже наливающе-темнеющий синяк (люди хрупкие, очень хрупкие), но эти пряди вьются; волосы человека пушистые и мягкие на вид, едва невесомые, и Мобэй-цзюнь знает только одно существо, которое видел лишь издалека и которое невозможно забыть, их Император. Их Император, который, как говорят, часто пропадает в мире людей в последнее столетие. И хотя в этом человеке нет ни капли демонической ци, и хотя человек вздрагивает, когда он приближается, но по какой-то причине улыбается ему (не видел ли он что-то подобное у генерала Императора?), и хотя это всё ещё маленький и напуганный комок незнакомца, который спас его… Мобэй-цзюнь вырос на тех же историях, что и все в Царстве Демонов, поэтому он прикасается к мягким волосам, таким тонким и лёгким, и чувствует благоговение. (Быть может, не человеку стоит звать его королём, а ему этого человека принцем.)

***

Шан Цинхуа клянётся, что произошло какое-то чудовищное недоразумение. Он не знает, кого винить в этом, кроме самого себя, но, эй, не он решил, что этому миру нужны дополнительные суеверия насчёт внешности, как будто и до этого их было мало, честно слово! И да, подскажите, пожалуйста, кто угодно, кроме Системы, по какой причине его король уверен, что он сын Тяньлан-цзюня? Ах, и что ещё лучше, почему Император Демонов ничего не отрицает?! — Приятно обзавестись сыном, ничего для этого не делая! — говорит Тяньлан-цзюнь, притягивая его за плечи ближе, потому что, очевидно, его король решил похитить его в Царство Демонов и бросить на растерзание отца его псевдо-сына (в его голове это звучало не так странно); если он вернётся в Цан Цюн, будет так весело рассказывать, где он шлялся. Шан Цинхуа не знает, почему он чувствует себя обязанным объясниться, но он старается, видимо, расстаться со своей жизнью: — Во мне нет ни капли демонической крови, — и он смотрит в неестественно-красные глаза Небесного Демона, и не может не быть приворожённый оттенком, который так долго держал в своей голове для Ло Бинхэ. Так необычно видеть то, что было в твоей голове, воплощённое в действительность. — Да неужели? — смеётся Тяньлан-цзюнь, и Шан Цинхуа заставляет себя обратить внимание на слова, вместо… всего в Тяньлан-цзюне. Он не будет это разбирать сейчас. — Знает ли этот найденный сын, что мало кто способен так легко выдерживать взгляд Небесного Демона, если тот этого не хочет, — уточняет демон, и глупый мозг Самолёта вспоминает, что использовал этот приём у Ло Бинхэ один раз; что-то по принципу запугивания и воли, как королевская хаки из Ван Писа, за что Несравненный Огурец умудрился назвать его плагиатщиком на четырёх языках. Несмотря на абсурд, Шан Цинхуа всё ещё старается напомнить: — Я не ваш сын! Это заставляет Тяньлан-цзюня только смеяться, зарываясь рукой в его распущенные волосы, отчего его кожа головы взвыла; как будто этого мало, позади него генерал Императора Демонов, Чжучжи-лан, самовольно решил привести его волосы в порядок, распутывая колтуны и расчёсывая их с маслом с таким видом, будто это мировое достояние. Это то, что он получает за свою непродуманную безалаберность; Несравненный Огурец может быть довольным: это, наконец, укусило его за задницу.