..И столько же до следующего

Экко ценил объятия. Точнее, не сами объятия, а то, что вкладывают в них люди. Кто-то едва касается, видя в этом лишь формальность, кто-то доверчиво укладывает на плечо подбородок и нежно поглаживает по спине, кто-то сжимает так, что трещат рёбра. Но больше всего Экко любил объятия с Паудер. За всю его жизнь он насчитал семь. *** Первый раз, когда они с Пау-Пау обнимались, был в глубоком детстве. Тогда трава была зеленее, небо голубее, кирпичные стены чище, Заун свободнее, или какую там ещё чушь мелят, когда хотят подчеркнуть контрасты между беззаботным прошлым и жестоким будущим. Спустя долгие годы Экко всё же пришёл к осознанию, что тогда было проще, но никак не лучше. Просто они не подозревали о существовании проблем. Это был его день рождения. Вряд ли кто-то из них вообще помнил наверняка, когда родился, но все пользовались пресловутыми условностями – важно ведь внимание, а не конкретика, так ведь? Пожалуй, это можно было бы назвать первым разом, когда его обнимала сама Паудер, если бы тогда Экко оказался чуть сдержаннее. По прошествии стольких лет он уже не помнил точно, что подарила ему взбалмошная девчушка, почему-то настолько ему духовно близкая. Кажется, это был какой-то мудрёный механизм (ну да, что же ещё?)… То ли одна из её взрывающихся обезьянок, которые всегда до чёртиков пугали старого Бензо, то ли часы с сюрпризом. Не исключено, что часовая бомбочка. Паудер тогда с нескрываемой гордостью за своё детище смотрела, как Экко проверяет действие на практике, и ещё больше радовалась, когда механизм срабатывал. На его искреннюю восторженную благодарность Паудер бросилась было обнять его, но Экко сгрёб её в охапку раньше. Он неспроста звался коротышкой, и никому из них даже не приходилось вставать на цыпочки, чтобы было удобнее. *** Второй раз произошёл намного позже. За это время успело случиться многое: погибли Вандер и ребята, Вай гнила в «Тихом омуте», нижний город менялся до неузнаваемости, как и сам Экко. Паудер, – нет, теперь уже Джинкс, – и того сильнее. Изо дня в день Экко закрывал глаза на то, что когда-то питал симпатию к наивной доверчивой изобретательнице, которая ныне вызывала в чужих сердцах только страх, ненависть и отвращение. Они были по разные стороны баррикад. Чтобы выжить, необходимо было расставлять приоритеты. И у него не было варианта делать приоритетом поехавшую подругу детства. Очевидно, на Джинкс лежала колоссальная ноша. Вина за смерть семьи, разлука с сестрой, ещё и этот мутный тип Силко, под которым теперь прогибались вся местная контрабанда. А если под ним, то значит, и под Джинкс тоже. Экко иногда задумывался, что, быть может, не зови её парни «проклятием» каждый раз, всё сложилось бы иначе. История не терпит сослагательных наклонений. Хрупкая человеческая психика же не терпела таких испытаний. Ему и самому было не лучше. Его терзало смутное сомнение. Надежда, что он всё ещё мог быть нужен Паудер, и осознание, что Джинкс не нужен никто. Он мог бы сорваться с места, перебить всех псов на цепи Силко – всех до одного, вырвать её из лап этого кошмара и постараться вернуть прошлое, только спустя какое-то время Джинкс явно дала понять, что происходящее – её выбор. Даже если причина, по которой она изменилась, отнюдь им не была. А у Экко были Поджигатели. Они полагались на него, верили и шли порой на верную смерть. Он не мог подвести их в угоду сумасшедшей с пулемётом, которая пару раз уже чуть было не отправила его на тот свет заодно с собой. Он мог бежать от самого себя, мог плеваться в лицо Джинкс своей едкой ненавистью, мог кулаки в кровь сбивать и твердить, словно мантру, что это больше не его Паудер, но самому себе врать невозможно. Особенно когда ты был бесповоротно влюблён. По правде говоря, Экко долго думал, включать ли этот пункт в список их объятий. Это произошло, когда у Силко сорвалась крупная сделка. Клиенты бесились, рвали и метали; мерцание разъело их мозги до основания, а компенсировать похищенный препарат было некому. И Экко, и каждый Поджигатель его банды знал, что одна такая поставка – ничтожная капля в море беззакония, которое разлилось по всему Зауну со смертью Вандера, однако сидеть на месте тоже никто не мог. Оставалось довольствоваться краткими вылазками, точечными ударами и едва ощутимым ущербом криминальным группировкам подполья. Как и в любой другой раз, Экко был уверен, что это Силко послал Джинкс разобраться с нарушителями спокойствия. Сказал, наверняка, мол, иди, покажи им, что никто не может угрожать мирному сытому благополучию их дымом пропахшей «семьи». Силко ведь мерзавец, каких поискать, и жестокой, но по-прежнему наивной девчонкой ему манипулировать легче всего. Лишь потом Экко понял, что никогда не знал и доли всей правды. А в тот день – что ни черта его самообман не сработал. Джинкс, как последняя дура, припёрлась со своей пушкой на целый отряд Поджигателей. Надо было быть либо последней идиоткой, либо до сумасшествия смелой, чтобы лезть в одиночку на человек пятнадцать сверхманевренной группы бойцов, а в том, что девчонка сумасшедшая, не сомневался никто. Как и в том, что для Джинкс их взрывоопасные светлячки всё равно что рыбе вода. Пробить головы нескольким повстанцам ей всё-таки удалось, а им – сломать ей пару рёбер, и всё же никто из них не был конкурентом ручной собачке Силко с напрочь отбитым инстинктом самосохранения и чувством меры. Поэтому когда остатки банды с изувеченными ховербордами валялись у руин заброшек, в воздухе оставался один Экко. Джинкс, зараза, оказалась на удивление шустрой; соображала на лету и уворачивалась так, словно заранее знала, куда тот будет бить, и если бы не её вырвиглазные голубые косички, выследить её в трущобах было бы практически невозможно. Экко преследовал её добрые тридцать минут. Летящие в него самодельные бомбы либо уничтожались на месте, либо отправлялись в полёт до ближайшей стены заброшенного здания. Сам он же не предпринимал попыток задеть преступницу – против увёртливой и живучей Джинкс у него не было ни единого шанса, если не сравнять их положения. Всё решила случайность. То ли Джинкс устала носиться по Нижнему городу, то ли сам Экко оказался на удивление удачлив, но следующая брошенная в него бомба летела чуть ниже обычного. Один рефлекторный удар – и та вместо того, чтобы упасть в подземную реку позади зданий, прилетела аккурат в макушку заброшенной часовни. Моментальный взрыв – и уже давно пошедший трещинами каркас разошёлся, словно по шву, и неумолимо рухнул вниз. Экко словно в замедленной съёмке наблюдал, как вспыхнули тревогой глаза Джинкс, как побелело её и без того бледное лицо, и как напряглись все мышцы, неспособные сдвинуться с места. Ховерборд быстро оказался где-то в стороне. Экко одним рывком метнулся к ней, сжимая в объятиях и закрывая от падающих обломков. Джинкс не успела начать сопротивляться, а Экко не успел это осознать. Первой болью стала острая режущая боль в колене, а затем – по всему телу. Кажется, он даже отключился, так и не попав под основной удар. Но когда он очнулся вновь среди развалин, Джинкс рядом не было. *** Третий раз случился не здесь и не сейчас. Происходящее казалось Экко мучительно сладким сном. Все пробирки с мерцанием и беснующееся хекс-ядро остались где-то позади, где-то в другой жизни, а теперь существовало лишь невозможно прекрасное далёко. Музыка оглушала его, он двигался, словно в трансе, не способный отвести взгляда от Джинкс. От Паудер. Она очаровывала своей искренней улыбкой, маленькой щербинкой между зубами; ещё – или уже – не потухшим взглядом; своей растрёпанной от танца шевелюрой и такой лёгкостью в каждом движении, что Экко не был уверен, не накачали ли его наркотиком похлеще мерцания. Они кружились, забыв про время и пространство, под песню на каком-то незнакомом языке, похожим на мурчание кошки. Экко был уверен, что никогда раньше не слышал этого языка, но отчего-то понимал дословно каждое слово. «Ma Meilleure Ennemie». В тот же вечер он поцеловал её. От её губ ненавязчиво пахло пьяной вишней. Экко смаковал каждый момент, и здесь, на их извечно одинаковом балконе, уже родном, ему было плевать, что мир за пределами этой блестяще красивой конфетной обёртки нуждался в спасении. Он обнимал её, она обнимала его, и Экко никогда раньше не видел таких хороших снов. Жаль, что у каждого сна есть свойство заканчиваться. *** Четвёртый раз отчётливо отдавал безнадёжностью, безысходностью, отчаянием и кровью. Каждый раз, когда Экко об этом вспоминал, по его спине пробегал холодок, а в голову неумолимо стучала мысль о том, что приди он чуть позже – чуть позже, чем через четыре секунды, – точка невозврата была бы пройдена. Джинкс срывала чеку гранаты раз за разом, и раз за разом Экко проживал эти четыре секунды. Смотрел на её болезненно мёртвое лицо, обнажённые лопатки, столь непривычно не прикрываемые косами, на потёкшую тушь, на розовое мерцание глаз, на поломанные ногти и искусанные пальцы, на сгорбленную спину и издевательски весёлую гранату в её руках. Эта картина снилась ему в страшных снах, а тогда Экко готов был петь ей дифирамбы, умолять на коленях, плакать и рыдать, остервенело трясти её за плечи и с уверенностью самого лучшего психотерапевта заверять, что всё обязательно будет хорошо. Он пробовал разные стратегии, и никогда не сможет точно сказать, какому ему слову так поверила без четырёх секунд самоубийца. Но граната взорвалась где-то внизу, на глубине; он обнимал её так, словно вернул с того света. Впрочем, так ведь оно и было… А Джинкс стояла молча, как вкопанная, смотрела куда-то за его плечо и почти не дышала. Её лицо не изменилось ни капли, она лишь приняла это объятие как вынужденную меру, как всю свою никчёмную жизнь. Потому что так было нужно. Потому что так попросил Экко. *** Пятый раз – посмертие. Когда Вай с красными от слёз глазами бормотала что-то про её «Пау-Пау», Вандера и смерть, Экко с подступающим к сердцу холодком понял, что в этот раз его ничтожно жалкие четыре секунды не смогут ничего исправить. Наверное, он так долго не мог принять её смерть, потому что привык, что неуязвимая Джинкс всегда найдёт выход из любой ситуации, выйдет сухой из воды и вражеской крови, вернётся, конечно… Она всегда возвращалась! Экко пытался нарисовать в своём сознании картину умирающей с улыбкой и слезами на глазах Джинкс. Не смог. Зато ему стало только хуже, и каждый день, прожитый с этой мыслью, усугублял ситуацию всё больше. С другой стороны, он знал, что это неизбежно. Джинкс – не та, кто отойдёт от привычного образа жизни в угоду чьим-то желаниям, сдастся мирной покладистой жизни добросовестного гражданина и будет оберегать покой свой и чужой. У неё не было иной судьбы, кроме как в один день погибнуть на поле боя. Но Экко не хотел, чтобы этот день настал так скоро. И ему снился сон. В этом сне он снова с ней танцевал, но уже не с Паудер, а с Джинкс. С такой, какой он нашёл её в тот роковой день. Даже во сне он продолжал возвращаться на четыре секунды назад, возвращая и припев той самой песни. «Ma Meilleure Ennemie». Он одними губами произносил эти слова и знал, что Джинкс произносит их тоже. Ему снилось, как они стояли спина к спине, как лежали, глядя друг в другу глаза, и как она в какой-то момент поднималась в воздух, прижимая к груди злосчастную гранату. Как падала, но наверх, оказываясь в конце концов на краю обрыва, и как он обнимал её со спины. Он обнимал её хрупкие дрожащие плечи и с немым благоговением замечал, как спадает сковывающее её напряжение. Знал, что она едва заметно улыбается уголками губ. Так, словно теперь может быть спокойна. И Экко подрывался посреди ночи, бросал в стену всё, что попадётся под руку, избивал подушку и ненавидел этот мир за то, что он реален, а Джинкс – нет. *** Шестой раз ощущался как ледяной озноб. Экко поймал её взгляд в толпе. Выцепил эту полную страха и вины искру, что в мгновение ока скрылась за чужими спинами, и тут же двинул кому-то локтём, лишь бы её не упустить. Эта погоня напоминала ему их давние игры в салочки – сначала в детстве, потом во время их вражды. Был бы он в состоянии, то пошутил бы, что Джинкс теряет сноровку. Преследование едва ли заняло две минуты. Он тогда схватил её за локоть и с силой оттащил из плотной толпы к обочине, прижимая к стене дома и внимательно и тревожно всматриваясь в лицо. Джинкс была похожа на ободранную кошку – такая же тощая, грязная и растрёпанная, с диким взглядом и готовностью бить и бежать, но живая. Тогда Экко ненавидел её и любил всем сердцем, кричал так, что оборачивались прохожие, рыдал ей в плечо и обнимал, как в первый и последний раз. Он впервые назвал её Джинкс. Он любил её за её сумасбродность, отчаянные решения и жертвенность, за верность принципам, готовность поставить на кон всё, за каждую проблему в этой беспокойной голове. Не за то, что она когда-то была Паудер. Кажется, она тогда это поняла, раз согласилась пойти с ним. *** Седьмой раз был седьмыми разами, просто Экко решил собрать их воедино, когда сосчитал все их объятия. Он быстро понял, что ночью ему критически важно находиться рядом с Джинкс, причём это было важно для них обоих. Экко и сам неоднократно видел во сне картину её смерти – то от бомбы, когда не было тех заветных четырёх секунд, то в объятиях Вандера, как это описывала Вай, и вскакивал в темноте, лихорадочно ища её руку. Вай, к слову, ещё долго не знала о том, что её сестра жива. Джинкс была категорически против, чтобы сообщать. Кейтлин стала для Вай той недостающей частичкой равновесия, которой ей так не хватало, а чудом спасшаяся сестра нарушила бы этот баланс одним своим появлением. Так и случилось. Как бы то ни было, посттравматика – дело серьёзное и сложное, а разбираться с ней – ещё сложнее. Джинкс оправдывала это всем своим естеством, когда подрывалась посреди ночи с истерическим плачем, просто громким воем или безмолвным тремором. Экко, привыкший спать достаточно чутко, чтобы просыпаться от малейшего лишнего движения в своей кровати, моментально оказывался рядом, чтобы заключить её в объятия и заверить, что он рядом и всё в порядке. Джинкс, казалось, этого было достаточно. *** Балкон их крохотной квартирки в Зауне стал для Экко последним пристанищем. С момента возвращения Джинкс прошёл почти год. Экко никогда не думал, что будет просто, но иногда усталость накатывала с головой. Жить с проблемами с головой трудно, а когда с тобой живёт ещё один такой же – так и того сложнее. Холодный ночной воздух отрезвлял уставшее сознание. Он правда очень устал. Джинкс во многом от него зависела, пока привыкала жить как раньше, говорить как раньше, иметь право дышать, как раньше. Экко никогда не жалел о своём решении или о своей любви, никогда не ставил под сомнение выбор взвалить на себя заботу о ней. Просто хотел, чтобы стало лучше. Он настолько погрузился в своим мысли, оперевшись локтями о поручни, что не заметил, как его корпус обвивают чьи-то руки. Реакция заставила его вздрогнуть всем телом, машинально развернуться и уже занести было руку, чтобы избавиться от нарушителя спокойствия, но… Он замер на месте, глядя на Джинкс с высоты роста. Та обнимала его со спины, прижавшись к ней лбом. Экко медленно опустил руку, не веря своим глазам – это был первый на его памяти раз, когда Джинкс обнимала его по своей воле, тем более в таких условиях. Он стоял, боясь двинуться и нарушить эту хрупкую идиллию, разорвать момент и потревожить чужое доверие. Эти бесконечные минуты, казалось, оправдывали всё, через что они прошли и продолжали проходить день за днём. Это не зря. Это всё было не зря..! – Спасибо тебе, Экко, – Джинкс шмыгнула носом. Приближалась зима. – Ты чего это? Снова кошмары мучают? – Экко развернулся к ней всем корпусом, устраивая руку на её лопатках и выдыхая с едва различимым облегчением. – Нет. Это я так, просто. Хочу, чтобы ты знал. –Я знаю. И он правда знал. Никто из них никогда не говорил другому «я люблю тебя». Это казалось им бесполезным. Никто из них никогда не говорил другому «я люблю тебя», но они жили вместе, спали вместе, иногда целовались; Экко специально вставал пораньше, чтобы приготовить завтрак. Джинкс молчала, когда нужно было промолчать, если от этого зависела их жизнь, будила его, когда ему самому снились кошмары. Они правда пытались жить нормально. Это, быть может, ненадолго, но пусть будет хотя бы сейчас. Это был восьмой раз. Первый, когда Экко начал вести новый счёт.