Часть 12 "Цена мечты"

      Застывший океан. Поверхность его была тягучей, словно сгустившаяся кровь, не знавшая ни приливов, ни волнений. Это был не настоящий водоём — скорее, имитация, сотканная из плотной жидкости цвета артериального жара. Он лежал, как живой организм, погрузившийся в литургический сон, где каждая грёза была переработанной памятью о тех, кто однажды сражался на этой земле.       Над безмолвным полем плоти зависла красная полнолуния. Не мерцающая, не тёплая — нет. Она была холодной и беспристрастной, как печать, поставленная на окончательном приговоре. Её мертвенный свет растекался по поверхности, подчёркивая мрачную истину: планета завершила свою эволюцию. Жизнь, как мы её знали, здесь больше невозможна.       Однако именно в этом безжизненном мире разрасталось чудо — коварное и прекрасное. Поляна алых Ликорисов раскинулась, как последний акт упрямой красоты, не терпящей конкуренции. Лепестки были насыщены яростью цвета, будто впитали кровь самой планеты. Чёрные кончики цветов прижигали воздух, создавая иллюзию теней, где нет света. Ни единого стебля травы — лишь алый ковёр, прекрасный и тревожный. Цветки цвели, несмотря на всё. Они вытягивали жизнь из земли, которую давным-давно признали мёртвой.       И в самом центре безмолвного поля, сидел он... Самурай.       На коленях. С руками, стиснувшими лицо. В застывшем жесте была паника, что пережила эпохи, и отчаяние, которое невозможно было выразить словами. Потому что в мире здесь смерть — привилегия, недоступная героям.       Герои здесь не являются символом благородства. Они не умирают за правду. Здесь они — инструменты для бесконечной войны. Упал? Встань. Утратил рассудок? Собери остатки и иди дальше. Планета не принимает самопожертвование как финал — она превращает его в цикл. Война — не событие, а экосистема. Герои — не избранные, а элементы биоценоза. Но всему приходит конец. Даже войне, которая длилась тысячи лет...       И теперь один из них — ветеран, переживший всё, — остался один. Больше нет противников. Нет армии. Нет криков, мечей, звона стали.       Подле него лежал Тёмный Клинок. Когда-то он был символом его могущества. Теперь — проявление чего-то иного. Он дрожал. Звал. Жаждал. Катана не могла успокоиться. Она жила. И в ней пульсировала память — о резне, о ярости, о крови. Это не было оружием. А воплощение. Адаптация. Выживание. Проклятие. Всё же это лишь оттягивало неизбежное...       Пальцы Ороти медленно разжались. Ладони опустились, открывая лицо к реальности, которой он больше не мог сопротивляться. Лёгкий ветер коснулся кожи, но он не чувствовал его...       Левая половина лица сохранилась. Целая. Стойкая. Глаз светился насыщенным светло-оранжевым огнём — не жарким, не агрессивным, а чистым, как пламя, защищающее сущность героя.       Правая сторона, напротив... давно перестала быть плотью. Она расплавилась, стекала в воспоминания, в кару. Изуродованная, искорёженная — след неудавшегося подвига. Знак того, что он не был подобен другим героям. Когда-то он был обычным смертным. Случайностью. Исключением. Попавшим в тело героя, которое не должно было принадлежать ему, но принесло в него несбыточную мечту о мире.       Он сделал невозможное. Остановил войну. Но цена... Цена — вся жизнь на Земле.       Пока другие герои сражались бесконечно, Самурай пытался чувствовать. Понять. Остановить. Через сострадание он нашёл путь к миру. И через сострадание — обрёк всё живое.       Мир трещал по швам. Не громко, не сразу — а как старая плёнка, что начала плавиться от перегрева проектора.       Звук — плоский.       Изображение — рваное.       Цвета — блеклые.       Формы — размытые.       Смысл — исчезал.       Для него реальность теряла фильтры благоразумия.       Самурай стал ближе к героям. Лишённый человечности, но не памяти. И в нём — не слава, не победы. А одно: он погубил всё, что пытался спасти.       И тогда, в полуразрушенной тишине, когда меч дрожал в ожидании, и когда поле Ликорисов прекратило движение, он впервые заговорил.       Не вслух.       Внутри.       Холодно.       Ясно.       Принято.

Я

l

l

l

Герой.

      — Ну чё ты застыл? — в голосе Юстициария звучала скука.       Рыцарь с ленцой перевёл тяжесть тела на древко Полэкса, как будто опирался на трость, а не на орудие правосудия:       — Смертные сны увидел? Долой думать о вечном. Давай уже устроим разминку. Разве не мило — очередная смертельная дуэль, но под наблюдением... прекрасной дамы~       Он сделал полшага вперёд, и земля под ногами будто отозвалась гулким эхом. Голос его, гладкий как мрамор надгробия, разносился в воздухе с пугающим спокойствием.       Ороти всё ещё держал Избавительницу... Он не ответил. Глаза его, излучая блики погасшего мира, были прикованы к Юстициарию в ответ, но осколки его души ещё витали где-то среди алых цветов, мёртвых рек и испепелённых надежд.       Поодаль, как скованная ледяным дыханием страха, наблюдала она — свидетельница. Девушка с растрёпанными волосами и глазами, полными... уже не от шока. Не от боли. А чем то хуже... Осознание.       Девушка сидела на коленях рядом с телом товарища. Руки — в крови, в земле, в том, что осталось от него. Глаза — тусклые, выгоревшие, следили за их каждым героическим движением. Не ради исхода. А ради смысла...       Всё же искать осознанные причины насилия, разрушения и трагедии в героях — бессмысленно. Они — не личности в привычном понимании. Они — явления. Феномены, слившиеся с законами мёртвого мира, который не щадит ни своих созданий, ни своих творцов.       Как нельзя спросить у шторма, зачем он разносит дома, гасит огни и топит землю в водах отчаяния, так невозможно задать вопрос герою: «Зачем ты сражаешься? Почему несёшь смерть?» Ибо ответ будет безмолвием. Ибо действия — не плод воли. Они — сама суть.       Как невозможно осудить трещину, что разрывает камень и рушит города, так нельзя обвинить героя в разрушении. Их мечи — не инструменты выбора, а продолжение всепоглощающего закона: всё рождается, чтобы быть разрушенным, а всё разрушенное становится основой.       Как нельзя запретить вулкану извергать лаву, отравляя небо, сжигая леса, меняя ландшафт мира, так невозможно остановить героя на пути трагедии. Их кровь, память, кости — всё это больше не принадлежит человеческому опыту. Чтобы у них ни было до — кем бы они ни были раньше — с каждым шагом по тропе битвы, с каждым пролитой кровью они окончательно теряют связь с человечностью.       Избавительница выскользнула из рук Ороти. Тело обрушилось на землю тяжело и неуклюже, как переспелый плод, внезапно сорвавшийся с дерева. Трава же вздрогнула, расползаясь кругами, будто сама земля на мгновение отшатнулась от касания мёртвого.       Самурай скосил взгляд вниз, без сожаления. Одним резким движением отодвинул тело ногой в сторону — не грубо, но бесстрастно, словно убирал преграду на пути.       Пальцы его обвили рукоять оружия, покоящейся на поясе. Одновременно другой рукой он придерживал клинок, будто тот был не обнажённым лезвием, а покоился в ножнах.       Казалось, ещё миг — и Катана вырвется из рук Тёмного Самурая, подобно снаряду: быстрой, неотвратимой, несущей смерть, как дыхание пустоты. Но удар не последовал.       Вместо этого Тёмный Самурай провёл лезвием по собственной ладони, и холодный, чёрный металл мгновенно окрасился в алый.       Цвет крови.       Цвет предстоящей точки невозврата.       Цвет, за которым уже нет пути назад.       — Опять идёшь против правил... — лениво вздохнул Инквизитор, наблюдая за происходящим с равнодушием. — И почему я не удивлён?       Кровь стекала с клинка и падала на землю. Первая капля, вторая, третья...       Плодородная, живущая трава встретила их с открытой жадностью — но тут же изменилась. Там, где коснулась кровь, зелень начинала темнеть, чахнуть, сгнивать.       Ветер замер.       Время сжалось.       Граната, брошенная с точным расчётом, пронеслась по траектории к Тёмному Самураю. Взрыв ослепил зелёную арену ярким хлопком, раздирая пространство, чтобы выбить его из равновесия. Но Тёмный Самурай не стоял на месте...       Он не бросился в атаку в привычном, прямолинейном порыве. В одно мгновение фигура его уже скользила по земле — стремительным, неуловимым движением. Одним цельным шагом он провёл атаку: короткий, быстрый, неожиданный удар катаной. Металл клинка со скрежетом встретился с бронёй рыцаря, высекая глухую искру.       Юстициарий отреагировал. Сначала он пробил оборону в ответ — тяжело, без изящества, но неотвратимо, затем скользящим глубоким разрезом рассёк оппонента, и мощным тараном вытолкнул Ороти прочь, швырнув по зелёной почве.       Самурай кувыркался, но даже в хаосе сохранял контроль: пятки уверенно коснулись земли, смягчив падение, вставая на ноги. Расстояние между ними вернулось в исходное положение...       Юстициарий вскинул клинок, усмехнувшись:       — К чему такой быстрый, но жалкий удар...       Но усмешка замерла.       На месте удара, на поверхности брони, происходило нечто непостижимое. Металл, ещё недавно целый, начал темнеть. Тонкие прожилки коррозии расползались от точки соприкосновения, методично, холодно, разъедая защиту изнутри.       И Рыцарь понял: этот "слабый удар" был не промахом. Катана не пыталась пробить броню. Она... заражала её.       Тёмный Самурай с раной продолжал осквернять землю вокруг себя. Трава по-прежнему умирала в судорожных спазмах. Но смерть не осталась безмолвной. На месте умершей флоры начали стремительно прорастать Ликорисы — алые, ядовитые, жестокие. Последние дети погибшего мира.       Ороти прогнулся назад, встав на дыбы, как зверь, почуявший жертву. Тело, изломанное и израненное, начало регенерировать с хрипящим треском: кожа шипела, натягиваясь, затягивая зияющие раны. Он омолаживался, хищно, жадно, черпая силу из невинного мира. Здесь не требовалась осторожность. Здесь не нужно экономить. Здесь стоило только пожирать, пока есть что глотать.       На открытом участке лица изменения были особенно явными. Там, где прежде кожа напоминала серый пергамент, теперь наливалась жизнью человеческая плоть: тёплая, дышащая. Но глаза... Глаза тоже изменились.       Красная роговица стекала по зрачку и радужке, сплавляясь в хаотичную муть. Взгляд бешено метался — живой, осознанный и в то же время безумный. И когда они остановились на Юстициарии, в взгляде была насмешка. Безмолвный, хищный смех, горький и триумфальный.       Самурай сжимал клинок рукой, крепче, сильнее, позволяя крови всё обильнее стекать по лезвию, обволакивая металл. Капли, падающие на землю, были новой порцией отравы. Паразиты ликовали. Почва стонала.

И бой только начинался.

      Ороти вновь обрушился на Юстициария уже не как воин — а как дикое животное. Движения утратили грацию, лишились привычного стиля и осознанности. Но исчезли и ограничения. Он двигался хаотично, без видимых уязвимостей. На первый взгляд складывалось впечатление, что его атаки предсказуемы, что в них присутствует рваный, притуплённый ритм. Вот только каждый выпад прорывал собой ткань логики — непредсказуемость таилась за мнимой простотой.       Впрочем, для Рыцаря это не было проблемой. Первое отражение — и Самурай получает сокрушительный удар Алебардой сверху. Тупой звон стали и глухой хруст черепа слились в одно целое. Но БЕЗУМЕЦ не падал...       Второй.       Третий.       ЧЕТВЁРТЫЙ.       Каждая контратака Юстициария была выверена, каждая ломала кости и сокрушала плоть с пугающей методичностью. Глухой треск костей разносился всё громче, всё звонче. Тем не менее, Ороти продолжал наступать.       И вокруг них, с каждым движением героев, разрастались ОНИ...       Цветы-паразиты прорастали сквозь искорёженную землю, цепляясь за каждый шаг, за каждую вспышку стали. С новым взмахом Катаны, с новым ударом Алебарды пыльца в тычинках вспыхивала в воздухе.       В этом хороводе цветов Cамурай продолжал жить. Раны затягивались на лету. Кости срастались с чудовищной скоростью. Каждый шаг становился новым актом битвы — не подвластным разуму, не подвластным смерти. Битва казалась бесконечной...       Поляна расстилалась.       Ликорисы тянулись к небу, к дыханию мира, захватывая пространство под собой без разбора, без границ. Они приближались к ней — к Эоле, оставшейся единственной зрительницей кровавой дуэли. Первые лепестки коснулись её, и сознание девушки, измученное картинами насилия, впервые дало сбой.       Она смотрела на них — и видела чудо. Не ужас. Не отвращение. А странное, болезненное изумление. Ликорисы были восхитительны. Невыразимо, невероятно прекрасны. Эола протянула руку — механически, без мысли — и коснулась до них. Они были тёплыми. Мягкими. Удивительно живыми.       Её губы дрожали. Не в молитве. Не в проклятии. А в неуловимой попытке вспомнить вкус привычной реальности, которая когда-то, совсем недавно, принадлежала этой земле до прихода героев. Цветы, которые убили землю, родились из смерти, для неё в момент стали последними осколками искажённой красоты.       Но красота была лишь иллюзорной.       Там, где лежало тело бывшего соратника, где земля ещё не остыла от крови, пророс очередной Ликорис. Прямо из пробитой головы. Пальцы девушки содрогнулись. Взгляд застыл на новом цветке. И тогда... раздался голос. Капитан! Что с вами случилось? Почему... на вас лица нет?       Молодой. Знакомый. Такой живой, что сердце Эолы сжалось от ужаса. Она обернулась к остальным, но было только пустое поле. Ни лиц. Ни тел. Только цветы.       А голоса множились. Здесь Капитан? У нас появились шансы выбраться из этого кошмара!

Мама, мы наконец-то вернёмся домой?

Конечно, солнышко! Ведь Капитан теперь с нами — всё будет хорошо!

      Голоса мужчин и женщин, юных и дряхлых, детей с наивной надеждой и стариков с истощённой верой. Они шептали, звали, цеплялись за тонкими нитями воспоминаний, которых не должно существовать в этом мире.       Глаза девушки расширились в безмолвном крике. Эола прикрыла рот, пытаясь удержать отчаяние внутри, но никакое усилие не могло заглушить простую, безжалостную истину.       Она смотрела на них, и с каждым вздохом её охватывало понимание: здесь не было ни красоты, ни спасения. Ликорисы не росли сами по себе — они прорастали сквозь останки тех, кто верил в возвращение, кто звал, кто сражался и падал. Голоса, что шептали вокруг, принадлежали тем, чьи мечты о доме, о жизни были раздавлены и забыты.       Их последняя надежда пустила корни, напитанная кровью, впитанная землёй, став плотью лживых цветов. Каждый лепесток хранил память погибшего, каждое дрожание стебля отзывалось безмолвным криком о тех, кто уже никогда не увидит ни света, ни тепла. Поле было не украшением — оно было кладбищем, живым, дышащим, трагичным.       Голоса терзали, обрушиваясь со всех сторон. Каждый звук вонзался в разум Эолы, растягивал сознание на части, ломал волю медленно, но упорно. Они умоляли, взывали, тянулись словами.       Вдруг, сквозь трепещущую вуаль боли, она вспомнила то самое дерево. Изуродованное, растрескавшееся, и в мёртвой сердцевине — было слабое, но ощутимое сияние. Там, в коре, застрял её Глаз Бога. И вокруг него — чистая зелёная зона.       Эола пошатнулась. Ноги с трудом подчинялись, каждое движение давалось, как борьба с трясиной, а алые цветы, которые до этого казались мёртвыми, теперь оживали. Тонкие, изящные стебли касались её. В них была жажда, тоска, предсмертная надежда.       Останься.       Помоги нам.

Мы хотим, чтобы он забыл о нас...

      Голоса продолжали ломать её. Но она знала, это не они. Не люди. Они лишь отголоски, тени, память, которая превратилась в паразита. Однако боль… звучала слишком человечно.       Шатаясь, спотыкаясь, ссадинами стирая кожу на коленях и ладонях, она всё же добралась. Дрожа, вцепилась в осколок своего прошлого, в силу, которая когда-то была дана за её превозмогание. Пальцы вонзились в древесину, и с хрустом она вырвала окровавленный Глаз Бога. Игнорируя боль, раны, кровь.       И мир изменился.       Шёпот стих.       Цветы, коснувшиеся её, замерли. Покрылись инеем. И в мгновение рассыпались в пыль. Стало тихо. Почти глухо. Только собственное хриплое дыхание и стук сердца, гулкий, живой, мучительный.       Эола сорвалась с места. Бежала. Всхлипывая, но не теряя равновесия. Каждое касание земли под ногами оставляло след из инея и замерших лепестков.       Она не думала. Не планировала. Не жаждала мести. Не чувствовала даже презрения. В этот момент не было ни гордости, ни правил, ни прошлого. Только желание — чистое, примитивное, спасительное, — сбежать.       Выжить. Спрятаться. Уцелеть.       Сознание отступало. Не Эола вела тело — тело вело Эолу. Потому что душа была добита, истерзана, исцарапана, обожжена. И внутри оставалось только необходимое — движение. Пульс. Жизнь…       А красная поляна, вот только израненная и измятая, больше не напоминала себя. Здесь не осталось ни следа прежней красоты — лишь пепел, чернеющие обломки деревьев и вывороченные глыбы, растрескавшиеся от взрывов. Ликорисы горели в агонии, искажаемые огнём, оседающие пеплом на умирающую почву.       Юстициарий двигался медленно. Некогда цельная броня теперь трещала от каждого шага, прогибаясь под гнётом коррозии. Сталь, словно состарившаяся вместе с владельцем, отзывалась болью даже на малейшее усилие.       Гранаты рвались вокруг Ороти. Воздух вибрировал, как от удара колокола. Но он уклонялся — не как боец, а как зверь, движимый древним инстинктом. Мышцы подчинялись не уму, а безошибочной программе сохранения. И каждый шаг приближал его к цели.       Рыцарь застыл на секунду. О, Мама... Прости меня. Я так и не смог забыть тебя.       Мысли простые. Но они прорвали плотину.       Внутри — вспышка.       В броне — треск.       Во внешнем мире — огонь ярости.       Герой взорвался, как пылающий храм, в котором заперли века страдания. Оранжевое пламя вырвалось сквозь щели шлема. Цветы загорелись вокруг в судорогах ужаса. И он закричал. Не боевым кличем — а манифестом боли, срывающимся с глубин с его сущности. Земля содрогнулась. Камни отозвались эхом.       Ороти неожиданно остановился. Не потому, что испугался. А потому, что добился своего...       В этом коротком миге он стал другим. Звериное лицо застыло. Измученные глаза — остыли. Сгиб колена. Поворот корпуса. И движение изменилось. Появилась осознанность. Стратегия. Не хаос — а холодный, расчётливый разум. Самурай читал бой. С самого начала.       Теперь, когда огонь вырвался наружу, Ронин видел всё. Понимал всё. Он знал, когда Наёмник выдохнется. Когда броня окончательно его предаст. Где начнёт гнить металл, где дрогнет стойка. Он не отбросил инстинкты — он подчинил их своей искажённой воле.       Юстициарий больше не был рыцарем. Ни инквизитором. Ни даже наёмником. Он стал явлением, вырванным из равновесия мироздания — отклонением, эхо эпохи, что отказывалась умереть, несмотря на очевидную гибель. Стойка теперь искривлена. Полэкс покоился на левом плече. Ведь правая рука теперь висела безжизненно, как проклятие.       Огонь, вырывающийся из трещин его тела, был гниющим факелом прошлого. Пламя жгло землю, отталкивало цветы, как истина отталкивает веру.       Он поднял голову. Голос, прорвавшийся сквозь фильтры забытого языка, был не столько речью, сколько эхом пророчества.       — Ego restituam mundum quem perdidisti… [Я верну тот мир, который ты погубил...] — произнёс Герой, тоном, обнажённым, как ржавчина. — Melius est vivere in tenebris, quam in nihilo. [Лучше жить во тьме, чем в пустоте.]

Юстициарий ринулся вперёд.

      Грубо. Без ритма. С психозом, украденным у самого Тёмного Самурая. Огонь, что сопровождал его, закручивался в смерчи. Ороти с разворотом сделал шаг в бок.       Катана — хищная, точная — скользнула по остаткам брони, рассекая её, как нож гниющее мясо. Тело Героя покачнулось. Полэкс выпал из руки с глухим стуком.       Самурай разогнался...       Шаг, второй — и он прыгнул, вложив в прыжок всю накопленную силу. В воздухе он выпрямил ногу вперёд — и с размаху ударил в грудь. Удар прошёлся точно. Броня выгнута с глухим звуком, и его отбросило назад. Тяжёлое тело пронеслось по воздуху, сбивая на пути сухие деревья, пока последнее из них не остановило его.       Юстициарий рухнул. Лежал неподвижно. Пламя в глазах погасло.       Ороти выпрямился. Катана ещё пульсировала в руке, как удовлетворённый хищник. Он двинулся вперёд, без спешки. Под ступнями земля теряла цвет. Ликорисы, только что стремившиеся подняться, вяло увядали. Однако они не ломались — они будто подчинялись приказу. Скручивались, чернели, оседали прахом. Там, где проходил Самурай, не оставалось жизни, даже ложной. Только высохшая, обнажённая почва.       Павший Рыцарь за это время уселся, прислонившись к обломанному стволу дерева. Броня разваливалась, как скорлупа. Глаза — карие, ясные. Ярость прошла. Осталась только... осознанность. Молчание между героями длилось, как последний звон.       Юстициарий заговорил.       — …Ради чего ты идёшь на смерть? — голос дрожал, но не от слабости. — Хочешь подарить нам свободу?.. А что нам с ней с этим делать?.. Зачем она нам... не думал?       Ороти молчал.       — Ой-ой… неужели я опять умру хер пойми где… ха-ха, — он усмехнулся. — К чёрту всё это. И весь этот новый мир тоже к чёрту, кхе-ха-ха-ха…       Смех сгорел на выдохе. Падший сменил тон.       — Я считаю, что ты ничего не способен добиться. Ведь...

Почему я должен слушать ублюдка, порождённого ведьмой и священником?

      Голос Ороти ожил — глубокий, насыщенный, отточенный. Восстановленное тело, дышащая плоть, ровное дыхание. Вот только те красные роговицы так и остались, — слившись в пульсирующее месиво. Взгляд был прямым и неотвратимым. ОН СОРВАЛСЯ.       Юстициарий попытался броситься на врага, уцепиться, задушить, прикончить, хоть что-то...       Но Ороти остановил его, не сбившись с ритма. Рука схватила лицо жертвы — крепко, как смерть. Без слов, без усилий, сжимая до отказа.       В следующее мгновение, с резкостью, от которой дрогнули деревья, он вбил голову в ствол. Хруст был не просто жестоким — он был конечной точкой. В звуке не было ярости. Только хладнокровие. Только бесповоротность.       Палач удерживал его ещё секунду, затем вытащил — и посмотрел. Расколотый череп. Из трещины в затылке выползли Ликорисы — живые, уродливые, жадные. Они росли прямо из останков. Из мыслей. Из памяти. Но... едва раскрывшись, начали чахнуть. Лепестки скукожились, почернели, и цветы мёртво опали, не дожив до первого вздоха.       После всего Тёмный Самурай наконец отпускает тело. Оно громко рухнуло, не сопротивляясь...       Ороти ушёл. Юстициарий же лежал под мёртвым деревом, как истлевший идол прошлого тысячелетия. Ржавые пластины брони, некогда сиявшие, теперь изломаны. Прах ложился на него, как саван. А лицо… лицо не выражало ни страха, ни боли. Ибо вместо лица, — месиво.       И всё же... Его король пал во тьму, Его королева исчезла без следа. Его брат по вере сгнил в пороке, Его жемчужина забыла о нём. Но... Он всё ещё верит. В мёртвого бога, Который ненавидел его До последнего вдоха.       Тёмный Самурай остановился рядом с телом. Избавительница лежала неподвижно. Грудь не поднималась. Кровь давно остыла. Он не склонился. Не дрогнул. Просто стоял рядом с ней — как наёмник, завершивший контракт.       — Убедись, что девушка с голубыми волосами доберётся до города, — произнёс он, не удостоив её взглядом. Будто обращался к оружию, забывшему о своём предназначении.       Без интонации. Без ожиданий. Он пошёл дальше. Медленно. Твёрдо. Как уходят те, кому некуда возвращаться.       Спустя мгновение...       Палец на руке Избавительницы дёрнулся. Потом другой. Глаза распахнулись сквозь маску. Без вдоха. Без крика. Просто факт: она снова ожила. Потому что она — Герой. А герои не спрашивают, зачем возвращаются. Они просто встают вновь.       Почва под ногами больше не трещала. Она дышала. Ороти пересёк границу мёртвого. Там, где шаги недавно выжигали землю, теперь мягкая трава покачивалась на ветру. Мир не знал боли за его спиной. Он не чувствовал его. Не помнил. Лишь продолжал существовать. Самурай не задержал шага. Не смотрел по сторонам.       Настоящие лепестки, тянущиеся к солнцу. Воздух, наполненный зеленью. Тёплые порывы ветра, несущие запах мёда и яблок. Всё это было… лишь декорацией. Просто пространство. Он шёл сквозь жизнь, как сквозь иллюзию, оставляя за собой лишь еле уловимый след сдержанного присутствия. Без угрозы. Без интереса. Без сожаления.       Но кое-кто следил за ним.       Сверху, зависший между ветвями, парил он — ворон-фамильяр. Небольшое, пульсирующее создание, сотканное из электро-частиц. Не зверь. Не дух. А нечто промежуточное... Наблюдатель. . .. ... .... ..... Твой мир жил за счёт разрушения... Но ты остался стоять, не дав бездне проглотить остатки себя. Я, как обычный бард, прошу тебя: позволь и другим выбраться из клеток прошлого. Мир примет их — так же, как и тебя А знаешь... Иногда мне кажется, что ты нужен не миру — а мне. Не как символ, а как тот, кто останется. Кто будет помнить. Кто будет жить... Ты... ведь никогда не умрёшь, верно? И, поэтому... я хочу с тобой подружиться. ..... .... ... .. .