Самая малость

Она умоляет о смерти, на коленях слезно просит. Возможно, в этой жизни было что-то еще кроме боли и ужаса… только вот она уже больше ничего не помнит. Она не хочет жить. Не так, не здесь, не сейчас. Жизнь отвратительна, как остывший кофе, растерявший всю насыщенность и глубину своего вкуса. Поэтому она ищет. Она ищет любую возможность разорвать этот порочный круг. Она прыгает со всех мостов Северной Венеции, сливаясь воедино с этими полноводными прекрасными реками, вскрывает вены, преумножая множество потоков, окрашивая водную синеву в багровые тона. Сотни серебряных пуль она пускает себе прямо в сердце и еще столько же в лоб, в висок, в горло. Ножом рисует причудливые узоры на бледности кожи. Эстетика деструктивности восхищает ее, заставляя сердце биться чаще. Она не просит о многом. Лишь о самой малости. Она просит забвения и тотального уничтожения. Она не хочет быть, и гамлетовский вопрос смешон для нее, как никогда ранее. Если бы она была цветком, она была бы алым маком, вспыхнувшим однажды, чтобы так же стремительно увянуть в своем умирании. Она бы стала пепелищем на месте пожара, где не остается ничего, кроме руин, копоти и сажи. Она была бы стволом дерева, с веток которого облетела вся листва, знаменуя начало зимы и смертельного холода. Она была бы бледно-желтоватым черепом, украшающим чей-то интерьер в духе memento mori. Она была бы никем, и это была бы далеко не метафора. Первый весенний дождь, первые осенние заморозки, дыхание ветра… она осталась бы в этих тихих отзвуках того, что когда-то было полноводной бурной рекой чьей-то жизни. Она бы шелестела в дубравах свои неспетые песни листвой дерев, танцевала бы неслучившиеся танцы звонкими дождевыми каплями дождя по мостовой. На самом деле, она была бы везде, где только можно быть, и нигде более в одно и тоже время. Если быть честным до конца, она не просит о многом. О самой малости, какую себе только можно вообразить Она вас умоляет о смерти.