Воспоминание о бумажных ангелочках

В воздухе пахло хрустящим морозом, трелью детских голосов и легкой суетой, догоняющей воспитанников приюта быстрее, чем водящие в салках. Уильям грел кончики пальцев в рукавицах, которые слабой вязкой пропускали холод, разрешая кусать тонкие ладошки с еще не сошедшими от труда мозолями, но то было лучше, чем их полное отсутствие и закоченевшие ручонки, которые потом пришлось бы греть у камина, возвращая к ним чувствительность покалывающими волнами. К тому же рукавички были ему чуть-чуть не по размеру — остались от старших ребят в стопках одежды из больших шкафов. Как, впрочем, и старое, но теплое пальто, шерстяные носки, выглядывавшие из ботинок, и норовящая съехать к покрасневшему кончику носа шапка, приминавшая отросшую челку ко лбу, местами мокрую от налипших и успевших растаять снежинок. Уильям то и дело поправлял ее и зарывался разрумянившимся личиком в шарф. Мерзнуть ему совсем не нравилось, даже самую малость, но он никогда не жаловался. В этом году погода была действительно зимней, удивительно снежной, позволяя наслаждаться скрипом под подошвам и покосившимися, как Пизанская башня, снеговиками. Еще год назад Уильяму подобное было бы в тягость – искать уютный угол беспризорным мальчишкам, в котором они бы не дрожали, как последние листья на сухих ветках в ноябре, было трудно и физически, и морально. А теперь с крышей над головой он мог позволить себе по детски порадоваться чуду природы и сказочному духу окончания декабря. Только вот в груди все равно свернулось колючим комком неприятное чувство, что не смог протолкнуть и растопить даже горячий чай, который они выпили, прежде чем выйти на улицу. Послеобеденная прогулка раззадорила ребят: облепленные с ног до головы снегом, они кубарем скатывались с сугробов, кидались снежками и наполняли воздух смехом и визгами. А Уильяму словно камни на лодыжки навесили, и он все никак не желал далеко отходить от порога, тоскливо оглядываясь на дверь и переминаясь с ноги на ногу, чтобы не окоченеть и не пополнить коллекцию снежных фигур, уже строящуюся во дворике. Без Льюиса было совсем худо, и переживания о нем жадно поглощали любое праздничное настроение, которое робко пыталось зародиться в душе Уильяма при виде украшений, которыми теперь щеголяло убранство приюта. Несколько дней назад вечером был густой снегопад, и каждый от мала до велика восхищенно прилип к стеклу мордочками (от чего вскоре оно ослепло), а после ними же, с большими жалобными глазками и щебечущими «пожалуйста» ртами, умоляли нянечек пустить их погулять и половить высунутыми языками (о чем, конечно, не было сказано вслух) снежинки хотя бы на полчасика. Кто бы мог устоять перед этой сворой мяукающих котят? Но обманчиво приветливый ветер в преддверии сумерек словно только и ждал толпу детворы, чтобы схватить одну юную жертву в свои стылые объятия. И выбор его жестоко пал на столько раз подвергавшегося болезням Льюиса. «Надо было и мой шарф ему повязать», — подумал горько Уильям и вздохнул. Он рвался остаться с братом в той дальней комнатке, где ютились болевшие детки, чтобы не распространять хворь на других. Но не позволили ни воспитательница, твердившая, что Льюису нужен покой, ни сам Льюис, который вовсе не хотел, чтобы Уильям прозябал в праздник у его кровати. Но какой праздник без самого дорогого ему человека? Уильям так бы и продолжал топтаться на месте, если бы от мрачного настроения не отвлекла одна из младших девочек, которая скромно потянула его за край рукава и попросила о помощи скатать самый большой ком для ее снеговика. И ставший для многих в этом приюте старшим братом Уильям не смог ей отказать.

***

Праздничный ужин порадовал сытными блюдами, которые дети уплетали за обе щеки. Даже Уильям съел доставшийся ему кусок индейки, пусть особого аппетита и не чувствовал — желудок тошно сжимался от волнения. На десерт каждый получил свежеиспеченные пряники и стакан теплого молока. Свои сладости Уильям завернул в платок и положил в карман, слушая лепет о Санте, подарках и вкусном завтраке, который наверняка их ждет. Вера в чудо, сохранившаяся среди ненужных, брошенных, осиротевших как последняя надежда, была поистине прекрасна; Уильяму нравилось, что даже в их небогатом приюте она цвела в искренних улыбках, подпитываемая заботой добрых сестер. Ожидая окончание ужина, Уильям окидывал взглядом гостиную, в которую сегодня они вынесли столы и накрыли их белой скатертью, хранимой лишь для особых случаев. На одной из стен в три ряда выстроились бок к боку маленькие художественные шедевры; у камина сушилось несколько пар ботиночек тех, кто на дневной прогулке вброд пересекал глубокие сугробы; в углу, отбрасывая причудливую тень, стояла невысокая елка — по сравнению с теми, что рисуют на открытках и что хорохорятся, вытягиваясь к потолку, в дворянских домах, ее можно было бы назвать даже хиленькой, но это все еще была елка и под ней все еще будут завернутые в бумагу и перевязанные бантиком подарки — тоже скромные, но никого не оставят в обиде. Худые, серо-зеленые веточки украшали самодельные игрушки, шишки и несколько свечей. Особенно выделялась стайка бумажных ангелов, присевших то тут, то там, — их они мастерили все вместе этим вечером перед трапезой, пачкая руки клеем, а потом по очереди кололи пальцы хвоей. Лишь своего Уильям оставил при себе и теперь держал в руках, вертел и поправлял крылышки, вздыхая и качая ногой под столом. Время тянулось ужасно долго, все пуще разматывая клубок переживаний.

***

В общей спальной было тихо-тихо, только иногда скрипом переговаривались старые половицы, будто жалуясь на свой возраст, да ветер пел колыбельные в окнах. Уильям, натянув одеяло до носа, прождал час, убеждаясь, что все обитатели приюта уснули крепким сном, грезя о рождественском волшебстве. Наконец он бесшумно встал с кровати и в одних носочках, чтобы не создавать лишнего шума топотом, выбрался из комнаты и направился к брату — только заглянул прежде на кухню, чтобы подогреть молоко, которое в спешке чуть не разлил.

***

Тоска и одиночество пропитывали углы небольшой комнаты, кажущейся такой чужой и холодной, словно подземелье. Три из четырех кроватей пустовали, а на занятой, завернувшись в одеяло и обняв колени, сидел Льюис, шмыгая носом и разглядывая ночное небо в окошке. Он не хотел даже самому себе признаваться, что ему было грустно находиться в отдалении ото всех — в отдалении от брата. Грустно проводить праздничную ночь с жаром, болью в груди и совсем не участливым к его горю полумраком. Рождество не пахло хвоей, теплой выпечкой и очагом семейного тепла, не наряжалось в яркие огоньки и сверкающие игрушки, не звучало колокольчиками, смехом и стуком фарфора. Нет. Льюис привык к серым оттенкам, замерзшим кончикам пальцев и сухим пряникам, которыми делились с Уильямом за работу. Но грызть их, прижимаясь, как воробушки, друг к дружке, было гораздо приятнее, чем ломать зубы об это вынужденное отшельничество. Конечно, к нему часто заглядывала сердобольная воспитательница, проверяя температуру и заставляя пить горькие микстуры (их он глотал храбро, но, стоило остаться вновь одному, хватал кружку и кувшин с водой, торопясь согнать с языка жжение), и порция ужина ему тоже досталась, пусть он скорее поковырял ее, чем съел, ибо в больное горло кусок не лез. Но это не смягчало его пытку. Однако, возможно, кто-то услышал его безмолвные мольбы? Потому как, когда негромко скрипнула дверь и из-за нее показалась родная тонкая фигурка брата, Льюис вмиг позабыл о всех тяготах, даже удручающие симптомы простуды показались пустяком. — Льюис? Еще не спишь? — Уильям юрко проскочил в образовавшуюся щель, не рискуя тревожить петли, которые могли бы его ненароком подставить, и подошел к кровати, разглядывая братца, похожего на гусеницу, готовившуюся стать бабочкой. — Нет, мне не спится... – Льюис скинул одеяло с плеч, зябко поежился и подвинулся, освобождая место. — А ты? Все хорошо? — его взгляд нервно взметнулся к Уильяму. Вдруг он тоже почувствовал себя дурно? Вдруг заразился? Но Уильям лишь улыбнулся — дружелюбно и мягко, как улыбался ему всегда, когда хотел успокоить, — своим бодрым видом заверяя в отсутствии всего, что мог надумать себе Льюис. — Я в порядке. Просто хотел навестить тебя и вот, — он стукнул стаканом по деревянной поверхности тумбочки и туда же положил остывшие в платке пряники, — угостить. Молоко теплое и с медом, будет полезно. Было видно, как сильно он суетится в душе, желая сделать все возможное для страдающего Льюиса, и как скрепя сердце сохраняет расслабленное выражение лица. Потоптавшись, Уильям наконец-то приземлился на самый краешек кровати и нежно спросил: — Ты как? Легче не стало? Льюис качнул головой. — Не волнуйся, я вполне сносно себя чувствую. А за угощения спасибо... — он как раз чувствовал неприятную сухость, потому молоко было как нельзя кстати. Уильям кивнул и протянул ему стакан, придерживая, чтобы ослабшие из-за болезни мышцы не устроили казус. – А еще... — Уильям несмело покосился на своего ангелочка, которого все это время лелеял в свободной ладони, и поднял его повыше, позволяя лунному свету облюбовать силуэт, — это тебе. Мы украшали ими елку, но, пока я делал его, думал лишь о тебе (как и весь день, впрочем, но об этом он умолчал). Ведь ты — мой ангел. Потому пусть он будет у тебя. Внутри Льюиса разлилось пушистое тепло то ли от молока, то ли от таких любящих слов брата. Он даже чуточку съежился от мурашек и стеснительно улыбнулся, разглядывая бумажного ангелочка со слегка помявшимся крылышком, который тут же опустился в его ручки. — Он чудесный... Спасибо тебе, братец! Льюис рефлекторно подался вперед, желая притиснуться к Уильяму, но нерешительно замер, который раз хлюпнув носом. Тогда его самого крепко обвили ласковые руки, погладившие по спине. И так они и просидели пару минут, как два котенка, согревающие друг друга и пахнущие сладким молоком. — Хочешь мы сделаем еще таких ангелочков? Я запомнил как. Только сбегаю за бумагой и клеем. Льюис согласился, не смея отказываться от одного из немногих развлечений, которые были ему доступны. Да и провести чуть больше времени с братом было в удовольствие. Он ждал недолго и жевал пряники, подставив ладошку лодочкой, чтобы случайные крошки падали в нее. Уильям метнулся за всем необходимым быстро, как полевка, и вскоре между ними лежало несколько желтоватых дешевых листов, баночка клея и две кисточки. Они мастерили своих кособоких ангелочков, пока оба не начали зевать. Уильям направлял, показывал, где мазать клей, где сгибать листы, и помогал дрожащим рукам поспевать за ним, держа хрупко-тонкие запястья и поглаживая их большими пальцами. Такое Рождество им обоим было по душе. Несмотря на зуд в носу и колкое першение в горле, заставлявшее время от времени кашлять в локоток, Льюис светился (не ярко и слепяще, как солнце, а скорее уютно и сокровенно, как луна) улыбками, каждая из которых умаляла тревоги Уильяма, радующегося тому, что ему удалось отвлечь младшенького и подарить ему хорошее настроение. Для него это и было настоящим волшебством — быть рядом с ним, оберегать его счастье и дарить поводы его чувствовать, не думая о том, как с ними обошелся суровый мир. Когда сон совсем сморил их, они забрались под одеяло — Уильям отказался уходить — и обняли друг друга. Льюис хрипло сопел, обжигая лбом голую шею, и не исчезнувшее сочувствие вновь укололо сердце. Уильям гладил между острых лопаток и целовал макушку, не смыкая глаз, пока не расслабились чужие плечики и не успокоилось дыхание, щекотавшее под воротником. Со шкафчика на него глядели три ангелочка, выстроившееся по росту, — все неидеальные, но с искренне вложенными в них усилиями, и все улыбающиеся, даже если у кого-то были покосившиеся крылья, пятна от клея на сорочке или несуразная мордашка. Уильям улыбнулся им тоже и подумал: если все же существует Рождественское чудо, пусть Льюис будет счастлив.

───── ◉ ─────

— Братец? Воспоминание растаяло как снежинка, лишь несколько мгновений услаждающая взор своей уникальной красотой. Растаяла то ли от тепла голоса, то ли от тепла рук поверх его, дрожащих. Уильям кротко дернул уголками губ, пожал плечами. — Прости, задумался. — Ничего... Давай я помогу. Льюис придержал края бумаги, тем самым подсобив промазать клеем стык. Уильям внутренне ругался на свое тело, стыдно подводившее его. Но было ли то удивительно, учитывая, сколько лет — с самого детства — он работал на износ и физически, и морально. Даже в самом добротном механизме деталям свойственно ломаться, а он ведь не машина — просто человек, который просто устал. Сбоку совсем не внутренне ругался Альберт, но шепотом, чтобы не потревожить тех, кто, как положено, ночью спал. — Нитки распутывать гораздо проще... Уильям фыркнул смехом, забрав несчастного недо-ангела из его рук и приклеив ему крылья, которых беднягу чуть ли не лишили непонятно за какие грехи. Альберт же, ворча, принялся оттирать пальцы от клея. Они собрались здесь случайно. Первым прокрался Уильям, чтобы оставить под елкой подарки, на него наткнулся Альберт, который подобрался со слепой стороны и изрядно напугал их обоих. Не трудно догадаться, что и Льюис хотел порадовать своих братьев, устроив им с утра сюрприз... — Быть может, я налью нам чай, — предложил Льюис, когда бумажные ангелочки перелетели на каминную полку сушить свои перышки. — А покрепче... — Крепкий чай. Альберт обнял себя за колени, поджал губы, но кивнул, ныне слушаясь младшего брата как главу семьи. Уильям играючи пихнул его локтем: — Дождись рождественского ужина. В отместку ему в бок впились тонкие пальцы, заставив согнуться от щекотки. — Вновь устроим соревнование по выпивке, м? — Ну нет уж. Я хотел бы запомнить это Рождество. Уильям уткнулся в рукав, глуша смех. Пушистая ель сверкала, невольно привлекая внимание. Украшали ее всем МИ-6 и неравнодушными друзьями с Бейкер-стрит, потому она отличалась великолепием и богатством игрушек, ленточек и конфет. Под ней же соблазнительно взгромоздились подарки, дожидаясь своего часа. И смотря на них, гадая, что скрывается в тех, где написано его имя, и предвкушая полное радостной суеты утро, Уильям ощущал себя мальчишкой. Свежезаваренный чай вместе с жаром огня, уютом свитера и братьями с обеих сторон разнежили его и прогнали любой намек на дрожь от холода зимней ночи. Уильям положил голову на плечо Льюиса, взял за руку Альберта и глянул на трех неидеальных ангелочков, улыбавшихся ему с камина. Если все же существует Рождественское чудо, пусть они будут счастливы.